Кристина перестала жевать. Ее взгляд стал пристальным, изучающим.
— Ладно, ладно, не буду доставать, — наконец сказала она, но в ее голосе я услышала не веру, а сомнение. Она отложила коробку и обняла меня за плечи, прижав к себе. — Просто… будь осторожна, ладно? Со всеми ими. И со своими чувствами тоже.
Я кивнула, уткнувшись лицом в ее шелковистое плечо, вдохнула запах ее волос с нотками грейпфрутового шампуня, и притворилась, что эти объятия успокаивают меня. А сама снова смотрела в одну точку — на отражение экрана в темном окне. И думала о том, что двое суток — чертовски долго.
***
Два дня. Сорок восемь часов. Они растянулись в липкую, нервную вечность.
Работа консуматоршей всегда была игрой. Надеть маску очаровательной, немного легкомысленной девушки, которая виртуозно поддержит разговор о футболе, политике и курсе биткоина, ненароком касаясь руки собеседника, чтобы он заказал еще один виски за пять тысяч. Раньше это давалось легко. Было даже забавно.
Но отныне каждая смена была пыткой.
Улыбка стала механической, натянутой, как слишком тугая резинка. Я ловила себя на том, что смотрела в глаза какого-нибудь усатого бизнесмена, а видела — его. Холодные, серые и почти прозрачные, внимательные глаза Одинцова. Слышала низкий, ровный голос, в котором не было ни капли подобострастия или фальшивого заигрывания.
— Девушка, а что вы думаете о новом пабе на Терешковой? — спросил клиент, томно размешивая виски колой.
Я вздрогнула, вырываясь из цепких лап навязчивой мысли. Куда он уехал? Зачем? Что он нашел?
— Я? — заставила себя рассмеяться, легким движением заправив прядь волос. — Да я, честно говоря, больше по тихим местам. Где можно поговорить. — И быстро, чтобы не потерять нить: — А вы часто там бываете? Говорят, у них отличная карта крафтового пива.
Я говорила, кивала, смеялась в нужных местах. А в голове крутилась одна и та же пластинка: Командировка. Вернусь через 48 часов.
Он отчитался. Сухо, по-деловому. Почему тогда эти слова жгли изнутри? Почему я ловила себя на том, что в сотый раз достаю телефон, чтобы проверить, не прислал ли он еще что-то? Не написал «все нормально?» или «вернулся»?
Меня начинала пугать эта одержимость. Эта постоянная тревожная проверка внутреннего барометра: «Где он? Все ли в порядке?». Я не должна была так о нем думать. Он — следователь. Я — свидетель, заложник собственной игры, которую затеяла три года назад и уже забыла, что значит быть настоящей. Быть собой. Наши миры пересеклись в точке всеобщего кошмара, и должны были разойтись, как только кошмар закончится.
Но что, если рядом с ним я начинала ощущать себя… собой?
Мысли были предателями. Они подкидывали образы: его рука, так неожиданно накрывшая мою в машине скорой. Как он смотрел на меня, когда я засыпала в его машине после больницы, и его обеспокоенный взгляд, когда я уже в полуобморочном состоянии закрывала дверь квартиры. Как его крепкие руки несли меня до приемного покоя…
Вечером второго дня я чуть не сорвалась. Клиент, приятный мужчина лет сорока, с умными глазами, заказал дорогое вино. Мы говорили о книгах. И вдруг он сделал паузу и сказал:
— Вы какая-то… отстраненная сегодня. Как будто вас здесь нет.
Меня будто окатили ледяной водой. Маска сползла. Я заставила себя снова улыбнуться, уже до боли фальшиво.
— Простите, немного устала. Долгий день.
Он кивнул, но во взгляде появилась тень разочарования. Он допил вино, оставил щедрые чаевые другой девушке и ушел.
Я стояла с пустым подносом, а по спине пробежали мурашки. Это было уже не просто беспокойство. Это был страх. Страх потерять хватку. Страх, что эта ненормальная, невротическая привязанность к человеку, который был лишь временным щитом, сломает меня раньше, чем я закончу то, ради чего все это затеяла.
Я зашла в подсобку, прислонилась лбом к холодной стенке стеллажа с бумажными полотенцами и закрыла глаза.
«Одинцов. Всего лишь Одинцов. Следователь. Он делает свою работу. Ты — свою. Перестань».