Она что-то пробормотала сквозь сон, когда я выносил ее из машины. Холодный воздух обжег легкие. Снег хрустел под ногами. Она была легкой, почти невесомой. Под скупым светом луны ее кожа отливала фарфором, снежинки таяли на ресницах и цеплялись за красное кружево. Прекрасная. Идеальная.
Я опустил ее на снег. Холод обжег ее кожу, и она резко открыла глаза. Опьянение испарилось, уступив место чистому, животному ужасу. Зрачки расширились, полные слез и мольбы, которую нельзя было издать из-за скотча на губах. Она забилась, как пойманная птица, ее тело извивалось на белом полотне снега, едва не сливаясь.
Внутри все заныло, застучало, требуя действия. Да, милая, сопротивляйся. Борись.
Она попыталась встать на колени, ее грудь выгнулась, твердые соски упирались в тонкое кружево. Я медленно приблизился. Она замерла, застыв в немом крике. Ее тело затряслось под моим прикосновением к щеке. Слезы текли по вискам, смешиваясь с тушью. Мольба. Всегда одна и та же мольба.
Вторая рука скользнула ниже, к резинке алых трусиков. Пальцы нашли влажную теплоту, трогая, исследуя. Она застонала, но не от удовольствия.
— Тебе повезло, — прошептал я ей в ухо, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Сегодня я буду нежен.
Одним движением я поднял ее. Она была хрупкой, как тростинка. Идеальная кукла. Я прижал ее к шершавой коре дерева и почувствовал, как ее сердце колотилось в унисон моему. Язык скользнул по ее щеке, соленой от слез. Долгожданный вкус.
Она дрожала, как в лихорадке. Я стянул трусики, и она не сопротивлялась, парализованная страхом. Алое кружево утонуло в белизне. Совершенство.
Я бросил ее обратно в снег. Резко, грубо. Ее крик был приглушен скотчем, но от этого было лишь слаще. Ремень, ширинка… Я грубо вошел в нее, в эту теплую, трепещущую плоть, под ее беззвучные рыки. Двигался резко, яростно, заглушая внутренний вой. А руки… руки сами потянулись к ее шее. Хрупкой, лебединой. Чтобы ощутить последнюю, сокровенную дрожь — долгожданную предсмертную судорогу. Чтобы завершить картину. Чтобы успокоиться, наконец, и снять то невыносимое жужжащее напряжение, снующее под кожей.
Ее шея была такой хрупкой в моих ладонях. Холодной и горящей одновременно. Пульс бился под пальцами — бешеный, испуганный, живой ритм, который вот-вот должен прерваться.
Последняя хрупкая снежинка упала ей на ресницу и замерла там, как слеза, которую она уже не могла пролить.
Глава 34
— Да, пожалуйста, проходите, — любезно произнесла директор интерната Лариса Дмитриевна, указывая в кабинет. — Валентина Ивановна предупредила о вашем визите. Мы подняли все архивы по воспитаннику Краснову.
Кабинет пах старыми бумагами, мелом и слабым запахом лаванды. Злата молча заняла место у окна, ее взгляд скользнул по пожелтевшим фотографиям выпускников на стене.
Лариса Дмитриевна открыла сейф с тихим щелчком.
— После вашего звонка я не могла уснуть, — призналась она, доставая потрепанную папку. — Дима Краснов... Сложный был мальчик. Замкнутый, ранимый, — она разложила на столе несколько листов. — Вот медицинская карта. Обратите внимание на графу «особые приметы».
Я провел пальцем по строке: «Ожог неправильной формы на внутренней стороне правого запястья».
— Он всегда носил одежду с длинными рукавами, — тихо добавила директор. — Стеснялся. Ожог... Говорил, отец случайно прижал запястье к печке, когда был не в себе. И с тех пор у него на запястье была страшная полоса.
Злата молча изучала документы. Ее лицо было сосредоточенным, профессиональным.
— А это его рисунки, — Лариса Дмитриевна положила перед нами несколько листов с детскими карандашными набросками. — Все дети рисуют семью, дом, солнце... А он...
На одном рисунке было изображено заснеженное поле с одинокой темной фигурой в центре.
— Он называл это «тихим садом», — прошептала директор. — Говорил, там всегда чисто и спокойно.
Я взял один из рисунков. В углу мелким, аккуратным почерком была выведена фамилия: «Краснов Д.»
И тут Злата резко наклонилась: