— Марк, смотри.
Она указала на обратную сторону рисунка. Сквозь тонкую бумагу проступали следы карандаша — кто-то с сильным нажимом выводил что-то на обороте. Я перевернул лист. На обратной стороне, в самом низу, детской рукой была выведена дата. Она была написана десятки раз, каждый раз с большим нажимом, пока бумага не начала рваться.
02.11.82
Дата рождения. Та самая, что назвала воспитательница пару дней назад.
— Он постоянно ее писал, — тихо сказала директор интерната. — Во всех тетрадях, на обложках учебников... Как будто боялся забыть. Или как будто это было единственное, что у него осталось от прежней жизни.
Я смотрел на эти цифры, на яростный нажим, с которым они были выведены. Это не было зловещим посланием. Это была боль. Крик одинокого ребенка, пытающегося ухватиться за единственный незыблемый факт своей биографии.
Я аккуратно положил рисунок обратно в папку.
— Мы возьмем их для изучения?
Лариса Дмитриевна кивнула, в ее глазах читалась тихая грусть.
— Конечно. Надеюсь, это поможет.
— Валентина Ивановна упомянула еще про какую-то девочку-задиру, с которой у Краснова были конфликты, — напомнила Злата, с интересом взглянув на директора.
— Ах, да… дурья моя голова! Совсем забыла об этом! — Лариса Дмитриевна отвела взгляд, ее пальцы нервно перебрали край папки. — Была одна девочка... Настя. Ее называли Настя-гадюка, — она поморщилась, будто даже спустя годы это прозвище вызывало у нее неприятные ощущения. — Она приезжала сюда только на зимние месяцы, пока родители были в запоях. Вечная задира со стальным мужским характером. И она... она просто изводила Диму.
Злата насторожилась, ее профессиональное чутье мгновенно среагировало. У нее на лице буквально отобразилась бегущая строка с вопросом: она была блондинкой с голубыми глазами?
— Изводила? Как именно?
— Драки, унижения, насмешки... — директор вздохнула, — она была главной заводилой. А он... он словно тянулся к ней. Искал этих стычек. Сначала это выглядело что-то вроде первой неловкой влюбленности с его стороны. А со временем это превратилось в болезненное, странное взаимодействие. Как будто в этой боли он находил что-то свое.
Я почувствовал, как в сознании щелкнул недостающий паззл. Образ Насти идеально ложился на психопортрет, составленный Златой: унижения от женщины нужного типажа, боль, слившаяся с вожделением.
— У вас есть ее контакты? Текущий адрес? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Лариса Дмитриевна печально кивнула.
— К сожалению, да. Она была у нас пару лет назад. Не для того, чтобы повидать свою альма-матер, — в голосе директора прозвучала легкая горечь. — Как-то забирала своих детей из интерната, которых поместила сюда опека… Живет здесь, в Самаре.
Мы со Златой переглянулись. Один и тот же импульс читался в наших глазах: сейчас. Нужно ехать прямо сейчас.
— Дайте нам, пожалуйста, ее адрес, — попросил я, уже мысленно вызывая такси.
Мы вышли из кабинета. Злата молчала всю дорогу до выхода. Только когда мы оказались на улице, она резко повернулась ко мне:
— Значит, так. У нас есть физические приметы. Есть почерк. Нужно найти...
Она замолчала, увидев мое выражение лица.
— Что? — спросила она нетерпеливо и настороженно.
Я смотрел куда-то поверх ее головы, на серое самарское небо. В голове складывалась любопытная мозаика.
— Ожог на правом запястье, — тихо сказал я. — Ты же видела Власова на допросе в его офисе. Не помнишь, был ли у него шрам?
— Помню только его дорогущие часы на правом запястье.
Злата замерла. Ее глаза постепенно расширялись по мере того, как до нее доходил смысл сказанного.
— Думаешь, он прятал шрам?
— Правши обычно носят часы на левой руке, — подметил я, вскинув смарт-часы на левом запястье. — Но это, конечно же, никак не подтверждает нашу теорию, что убийца — Власов.
Перед глазами всплыл обрывок воспоминания, как он нервно поправил часы, когда я случайно дотронулся до них во время рукопожатия. Они едва болтались у него на запястье.