— Боль? — она фыркнула истеричным смехом. — Он был жалкий прыщ! Вечно совал нос! А потом... подглядывал! В душевую! Крал мою одежду! А носки свои вонючие под мою дверь подкидывал! Это было омерзительно!
Она рывком вытерла слезу тыльной стороной ладони и резко обернулась к детям, которые затихли, испуганно прижавшись друг к другу.
— Чего уставились?! Валите отсюда! В комнату! Быстро!
Дети, словно стайка испуганных воробьев, метнулись вглубь квартиры. Настя повернулась к нам снова. Слезы текли по ее щекам уже ручьями, размывая дешевую косметику.
— Он был... ненормальный, — она уже не кричала, а говорила прерывисто, всхлипывая. — Это из-за него все! Из-за него я так живу! Идите к черту! Оставьте меня! Оставьте меня в покое...
Она опустилась на липкий пол в прихожей, закрыла лицо руками и зарыдала — горько, безнадежно, по-детски. Мы со Златой переглянулись. В ее глазах читалось то же, что и у меня: ни капли полезной информации. Только сломанная жизнь и детская травма, которая аукается спустя десятилетия. Молча, не сказав больше ни слова, мы развернулись и вышли. Дверь закрылась за нами, не заглушая звука ее рыданий.
Я закурил почти сразу, как только мы оказались на улице, затягиваясь так, будто сигарета могла выжечь изнутри тот липкий, тошнотворный запах безнадежности. Злата молча протянула руку. Я передал ей пачку, и через секунду рядом со мной закурила и она.
— Не понимаю, — задумалась Золотарева, выдохнув табачный дым тонкой струйкой в холодный самарский воздух. — Директор интерната говорит, что Краснов был жертвой Насти. Что она над ним издевалась. А она утверждает, что это он сломал ей жизнь. Где подвох?
Я сделал еще одну затяжку, наблюдая, как пепел опадает на грязный асфальт. — Подвох в том, что они оба правы, — хрипло ответил я. — Настя ему нравилась. Но она, как травмированный ребенок родителей-алкашей, не хотела признавать, что кому-то нравилась и поэтому травила его.
Злата вопросительно подняла бровь.
Я швырнул окурок под ноги и раздавил его каблуком.
— Она его жертва. А он — ее. Замкнутый круг из двух сломленных людей. Только один из них сломался так, что стал монстром. А другой... — я кивнул в сторону двери, — просто сломался.
Злата затянулась последний раз и тоже бросила окурок в мусорку.
— Жутко.
— Да, — согласился я. — Жутко. И бесполезно для дела. Мы ничего не узнали.
— Узнали, — поправила меня Злата, доставая телефон. — Узнали, что наша теория верна. Он был одержим ею. А значит, одержим ее типажом. Это не случайный выбор жертв. Это... незавершенная история.
Она была права. Но от этой правды становилось еще холоднее. Мы стояли молча, глядя на убогий фасад дома, за которым осталась еще одна исковерканная жизнь. Еще один паззл в картине чудовища, который не приближал нас к разгадке, а лишь делал ее страшнее.
— Куда пойдем? До самолета еще пятнадцать часов, — спросила профайлер, взглянув на время.
— Больше нам здесь делать нечего, — констатировал я, оглянув унылые панельные пятиэтажки. — Предлагаю поехать в гостиницу и выспаться. Заодно изучу еще кое-что.
Злата многозначительно приподняла бровь.
— Может, сходим куда-нибудь, посидим, развеемся. Отдохнем от дела?
Я усмехнулся, не взглянув на нее, и достал телефон, чтобы вызвать такси.
— В прошлый раз это закончилось тем, что тебя пришлось чуть ли не на руках выносить из бара.
Злата раздраженно фыркнула, поправляя сумку на плече.
— Одинцов, какой же ты душнила! Это был наш первый ужин, и я просто немного расслабилась. Давай хотя бы заселимся в приличный отель и там сходим в ресторан. Не в какой-то подвал, а в нормальное место. Со стейками и хорошим вином. Один ужин не сделает из нас плохих сотрудников.
Такси подъехало. Я открыл ей дверь, все еще избегая прямого взгляда.
— Смотри только, чтобы этот «один ужин» не закончился тем, что ты будешь допрашивать официанта на предмет его детских травм.
— Обещаю вести себя прилично, — она улыбнулась, слишком сладко, и прошмыгнула в салон. — Может, хоть так ты перестанешь хмурить брови и выглядеть так, будто весь мир тебе должен миллион.
Я сел рядом, глядя в окно на проплывающие улицы. Она была права. Я был на взводе. Каждая минута в этом городе, каждая улика, которая приближала нас к разгадке, одновременно отдаляла от чего-то другого. От той жизни, где я был просто следователем, а не человеком, запутавшимся в паутине собственных чувств и профессионального долга.