Я остановился у окна, упираясь лбом об холодное стекло. За ним горели огни чужого города, который ничего не знал о моей внутренней буре. Она написала. Первой. «Нужно поговорить». И это «нужно» резало по живому. Я был прав, что рано или поздно она сама расскажет мне историю сестры.
Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Быстро, пока не передумал.
— «Прилечу завтра под утро. Буду свободен после обеда. Место встречи назначай сама.»
Отправил. И бросил телефон на кровать, как раскаленный уголь. Закурил, затягиваясь так, что легкие горели. Смотрел на экран, не отрываясь. Прошло меньше минуты. Экран вспыхнул.
— «В 14:00. Тот же адрес, что и во время последнего разговора».
Тот же адрес. Где шумел замерзающий Байкал. Где я, нарушив все свои правила, рассказал ей о сестре. О своем провале. О боли, которую ношу годами. Я не сдержал улыбку. Она тронула уголки губ сама собой, против воли. Она помнила. Не только место. Она помнила тот разговор. Мой сухой, скупой на эмоции рассказ, который для меня был исповедью.
Я потушил сигарету, все еще глядя на эти строки. И понял, что жду эту встречу с волнением, которое не имело ничего общего со службой.
Глава 35
Мне оставалось пару недель до совершеннолетия, и этот день я не забуду никогда.
Я знал её расписание. Знал, в какое время медсестра уходит на перекур. Знал, что пост пустует ровно на десять минут. Этого хватит. Я украл таблетки днём — сильное снотворное. Спрятал их в карман, и они жгли мне кожу, словно уголь. В столовой она сидела на своём месте, одна. Я прошёл мимо, будто случайно задел её чашку. Извинился, не глядя в глаза. Она фыркнула. Не заметила, как белый порошок растворился в её чае.
Я ждал в тёмном пролёте между корпусами. Тащить ее на снег было слишком палевно. А в пролете всегда было пусто и темно. Лампочка перегорела еще осенью, и никому не было до нее дела.
Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Но внутри была странная, ледяная пустота. Я был снаружи себя, наблюдал за собой со стороны. Я был режиссером, оператором и главным зрителем собственного фильма. Каждый хруст ткани, каждый её подавленный стон, каждый стук собственного сердца — всё записывалось на плёнку памяти для вечного просмотра.
И вот её шаги. Неуверенные, спотыкающиеся.
Я шагнул сзади, молниеносно. Одной рукой — платок с остатками порошка к лицу. Другой — обхватил её, прижал к себе. Она дёрнулась, пыталась крикнуть, но звук захлебнулся. Её тело стало ватным, тяжелым. Сознание плавало, но не отключалось полностью. Именно это мне и было нужно.
Я оттащил её в глубь пролёта, за груду старых матрасов. Её глаза были мутными, полными непонимания и дикого, звериного страха. Мои пальцы нашли пояс её спортивных штанов. Ткань поддалась с грубым звуком. Я не снимал, а срывал с неё одежду. Видел, как её кожа, бледная и покрытая мурашками от ужаса, реагировала на мои прикосновения. Как на ней проступали красные полосы. Она пыталась сопротивляться. Слабо, беспомощно. Это её химически подавленное сопротивление лишь подстегнуло меня. Я вошел в нее. Грубо, причиняя боль. Её тихий, захлебывающийся стон отозвался во мне вспышкой удовлетворения. Это был не секс. Это был акт доминирования, унижения, стирания того, кем она была. Мразью. Она была мразью.
И тогда я начал душить её.
Ладонь легла на горло. Пальцы впились в мягкие ткани. Её глаза дико расширились, наполнившись таким чистым, животным страхом, что у меня перехватило дыхание. Это был тот самый момент. Тот самый кайф. Её беззвучный, хриплый предсмертный вопль стал для меня самой сладкой музыкой. Я видел, как её взгляд молил меня, проклинал. Я чувствовал, как её жизнь, её дерзость — всё это утекало сквозь мои пальцы. Мои движения стали резче, жёстче, подчинёнными одному желанию — обладать моментом её угасания.
Именно в этот миг, в пик этого жуткого экстаза, я и достиг кульминации. Это был не оргазм удовольствия, а оргазм абсолютной власти.
В этот момент где-то хлопнула дверь, послышались голоса. Смех. Ледяная волна прошибла весь пыл. Я резко отпустил её. Она рухнула на бетонный пол, судорожно, с хрипом и рвотными позывами втягивая воздух.