Я не оглядывался. Побежал. Убежал в темноту.
На следующий день её увезли. Внепланово, срочно. Навсегда. Говорили, родители прислали за ней. Больше я её не видел. Но понял главное. Понял, что реальность… реальность может быть намного круче всех фантазий вместе взятых.
И мне захотелось больше. Не просто обладать. Не просто доминировать в темном пролете. Мне хотелось творить.
Той ночью, вернувшись в пустую спальню интерната, я лежал без сна. Перед глазами стояло не её испуганное лицо. Нет. Стояла картина. Идеальная, чистая, как первый снег. Белое поле. И на нём — она. Прекрасная, хрупкая, чистая кукла. И алая краска, яркая, как жизнь, которую я мог бы подарить ей… или отнять.
Мне захотелось смешать краски. Тёплую, алую кровь и холодную, кристальную белизну снега. Солёный пот страха и шелковистую бледность кожи. Я хотел быть не насильником. Я хотел быть художником. Художником своего удовольствия.
Я представлял, как её тело, лишённое воли, будет покорно принимать ту позу, которую я придам ему. Как её глаза, широко раскрытые от ужаса, станут самым ярким акцентом на этом полотне. Как каждый её вздох, каждый хрип будет кистью, проводящей очередной мазок.
Я понял, что случай с Настей был лишь эскизом. Черновым наброском. Её увезли слишком рано, не дав мне закончить картину. Не дав насладиться всем процессом от первого и до последнего мазка. Мне нужен был идеальный холст. Безупречный. И идеальные условия. Тишина. Безопасность. Никаких случайных зрителей, способных разрушить шедевр в самый важный момент.
Я закрыл глаза и уже видел это. Не тёмный пролёт. Бескрайнее снежное поле под холодной луной. Тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами и прерывистым, жалобным дыханием. И я — не мальчик, не жертва. Я — творец. Демиург, перекраивающий реальность по своему усмотрению.
И первый мазок на этом чистом холсте будет алым.
Глава 36
— Одинцов Марк Александрович? — раздался в трубке голос девушки с ресепшена.
— Да, — ответил я хрипло, прочистив горло.
— Извините, что так поздно беспокою, но… — девушка замялась. — Тут с вами хотят поговорить. Вы можете спуститься на первый этаж? Молодой человек тут говорит, это касается какого-то… уголовного дела.
Взглянул на время. Пол десятого.
— Через пять минут буду.
Положил трубку и надел рубашку. Наспех обулся и постучал в номер Златы. Она ответила не сразу. Послышалась возня с одеялом и тяжелые шаги.
— Знаешь что, Одинцов… — надменно произнесла она, открывая дверь, и представая передо мной в короткой ночной сорочке из красного шелка. — Если ты думаешь, что можешь передумать и приходить в мой номер как ни в чем не бывало, то ошибаешься. Я не позволю пользоваться собой, как…
— С нами хотят поговорить по поводу дела, — коротко изложил я, перебив ее феминистический монолог. — Жду у лифта.
Она тут же переменилась в лице. Сначала недоуменно нахмурилась, а после к ней пришло осознание. Через пять минут она уже спускалась со мной в лифте, одетая в строгий костюм, волны рыжих волос были наспех собраны в небрежный пучок. От ночной соблазнительницы не осталось и следа.
В холле отеля на кожаном диване, сидел парень лет восемнадцати. Он нервно теребил край куртки, его нога беспокойно подрагивала. Увидев нас, он резко встал.
— Никита Пелягин, — отрывисто представился он, протянув руку. Я ответил на рукопожатие. Его взгляд голубых глаз собранный и напряженный, метнулся между мной и Златой. — Сын Анастасии Пелягиной. И, возможно, — он с силой выдохнул в сторону, — того ублюдка, которого вы ищете. Власова. Или Краснова. Как там его… Я уже изучил все, что написано в интернете.
Мы со Златой переглянулись. В голове мгновенно щёлкнуло: ДНК. Нужно сравнить с материалом Матвея. Неоспоримое доказательство родства.
— Родители заставили мать родить после… после того, что он с ней сделал… — Никита говорил сдавленно, его скулы напряглись. — Но она так никому и не сказала, что это был он. Все думали нагуляла в интернате… Когда мне исполнилось пятнадцать, мама рассказала мне об отце. Рассказала, что он изнасиловал ее. Только я в курсе об этом. Сегодня я видел, в каком она была состоянии после вашего визита. И я не мог оставить это просто так. Он должен ответить за свой поступок. Мама до сих пор травмирована, но к врачам идти наотрез отказывается. Мне, как сыну, больно смотреть на ее страдания, но повлиять я на ее состояние не могу. Я ведь ради нее поступил на бюджет на программиста. Чтобы заработать денег и… улучшить жизнь ее, братьев и сестер…