Черт побери.
Я отвёл глаза, стараясь не пялиться, но картинка уже врезалась в сетчатку. Тот же понурый взгляд, что и на детской фотографии Власова из интерната. Тот же упрямый, чуть тяжеловатый подбородок. Та же манера сжимать челюсть, когда он задумывался или нервничал, была до боли знакомой — я видел это у Олега на первом допросе. ДНК-тест? Какая ирония. Он и так весь — ходячая улика. Живой портрет. Мать, должно быть, сходила с ума каждый раз, глядя на него. Видя в сыне черты того, кто её сломал.
Я сделал вид, что изучал что-то на планшете, но мысли крутились вокруг парня. Он не просто похож. Он — его негатив. Та же внешность, но внутри… всё наоборот. Власов свой страх и унижение превратил в ненависть к миру. Никита же свою боль… превращает в попытку этот мир исправить. Пришел к нам. Рискует. Ищет правды. Злата что-то тихо говорила ему, а он слушал, сгорбившись, и в этой его позе было столько молчаливого страдания, что смотреть было невыносимо.
Он всю жизнь носил в себе эту загадку. Этот вопрос без ответа. И теперь ответ оказался чудовищным. Легко говорить «ты не несешь за него ответственность». А как жить с тем, что твой собственный отец — монстр? Что его гены — в тебе?
Я снова посмотрел на него украдкой. Да, тест нужен. Для протокола. Для суда. Для железобетонного доказательства. Но для меня, в этой секунде, всё было и так очевидно. Я видел не просто ещё одного свидетеля. Я видел живую трагедию, ещё одну исковерканную Власовым жизнь. И понимал, что даже если мы поймаем маньяка, шрамы, которые он оставил на этом парне, не заживут никогда. Главное теперь — не дать ему сломаться. Не дать ему пойти по тому же пути. Он выбрал свет. Наша задача — помочь ему в этом, чтобы тьма отца не поглотила его окончательно.
***
Кабинет полковника Шмелева был таким же, каким я его оставил: плотный запах лакированного дерева, старого табака и власти. Мы вошли без стука — я, Злата и наш живой ключ к разгадке, Никита.
— Товарищ полковник, разрешите представить. Никита Пелягин. Сын потерпевшей Анастасии Пелягиной, — мой голос прозвучал сухо и официально. — Той самой, которая, по нашим данным, в подростковом возрасте систематически конфликтовала с Дмитрием Красновым.
Я не сводил глаз с Матвея. Он сидел с краю стола, вжавшись в кресло. При упоминании фамилии «Пелягина» он нервно сглотнул. При словах «конфликтовала с Дмитрием Красновым» — его взгляд резко дернулся в сторону, а затем утонул в изучении собственных рук, сложенных на коленях.
— Никита, подожди, пожалуйста, в коридоре, — распорядился я. Парень кивнул и беззвучно вышел.
Полковник Шмелев усмехнулся, его взгляд скользнул по бледному лицу Матвея.
— Твой однофамилец, однако. Мир тесен.
Матвей нервно, почти виновато улыбнулся и снова уставился в стол.
— Никита готов предоставить свой биологический материал, — продолжил я, обращаясь к Шмелеву, но периферией зрения фиксировал каждую микродрожь Матвея. — На тот случай, когда мы установим личность преступника, для сравнительного анализа.
Мысленно я уже видел пробирки: одну — с образцом Никиты, вторую — с образцом Матвея, который мы заберем тайком.
Пока Злата докладывала о нашей поездке, об истерике Анастасии, о том, как Краснов сломал ее жизнь, сделав первой, но несостоявшейся жертвой, я наблюдал. Капитаны Дорофеев и Смирнов задавали уточняющие вопросы, в основном о личности Краснова.
— То есть, выходит, этот ублюдок на ней тренировался? — хмуро перебил Дорофеев.
— Именно так, — кивнула Злата, ее голос был ровным и профессиональным. — Она стала его фетишем, его навязчивой идеей. Все последующие жертвы — ее копии. А сам эпизод с удушьем… он стал для него точкой невозврата. Он познал кайф абсолютной власти над жизнью и смертью.
Я видел, как Матвей едва заметно поежился.
Когда доклад закончился, я обратился к Шмелеву:
— Товарищ полковник, разрешите с вами поговорить… наедине?
— Конечно, майор.
Группа стала нестройно выходить. Матвей, проходя мимо, странно, исподлобья покосился на меня. Взгляд был быстрым, скользящим, но в нем читалось что-то новое — не просто нервозность, а настороженная, хищная осмотрительность.