Я смотрел на нее и не мог оторваться. Ее глаза… черт возьми, ее глаза. В них был тот же оттенок, что и у байкальского льда на рассвете — пронзительный, холодный голубовато-стальной, сквозь который едва угадывается бездонная, темная глубина. В них было то же противоречие: хрупкая, почти неземная красота и пугающая, непостижимая мощь.
Что она за девушка?
Она говорила о тайнах, о правде, которая пряталась под поверхностью. И я ловил себя на том, что думаю то же самое о ней. Она — тот самый лед. Казалась хрупкой девочкой с кукольным лицом. Но под той поверхностью — километры темной, холодной воды. Постоянное движение. Тайны, которые она носила в себе. Боль, которую скрывала. Какую-то стальную, неженскую силу, которую я начал ощущать всё явственнее. Она не жертва. Или не только жертва. В ее словах была мудрость, не по годам горькая и точная. И в то же время — отчаянная, почти детская бравада, с которой она завела меня на этот зыбкий лед.
— Так что спрашивай, майор. Пока Байкал позволяет нам стоять здесь.
Ее голос вырвал меня из раздумий. Она смотрела на меня прямо, без улыбки, и в ее ледяных глазах я наконец увидел не вызов, а… доверие? Приглашение заглянуть под лед. Рискнуть.
И я понял, что хочу рискнуть. Не как следователь. Как мужчина.
— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировал. Я сделал шаг к ней, и лед слегка прогнулся под нашим общим весом. Опасно. Но я не отступлю.
— Давай начистоту. Ты сказала, что хочешь поговорить о сестре. Но привела меня сюда. На лед. Где мы оба «в уязвимом положении». Почему? — я не спускал с нее глаз, пытаясь поймать каждую микрореакцию. — Ты боишься чего-то на берегу? Или… кого-то?
Мы стояли на льду, и мой вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный, как ледяная игла. И вдруг, среди этого холода и тишины, на меня накатило странное, совершенно непрофессиональное чувство — страх. Не страх за дело. Не страх перед опасностью. А тихий, предательский ужас от того, что всё вот-вот закончится. Вот оно. Сейчас она начнет говорить. И последний паззл в голове щелкнет. Дело встанет на место. И… всё.
Мысль ударила с неожиданной силой. Я так жаждал этой информации, гнался за ней, как за святым Граалем. А теперь поймал себя на том, что не хотел её слышать. Потому что после этого… После этого нам не нужны будут эти допросы. Я не смогу вызвать её в управление под предлогом «уточняющих вопросов». Не зайду вечером в её квартиру, где пахнет дешевым кофе и её духами, где стол шатается, и она подкладывает под ножку сложенную бумажку, а потом смущенно отводит глаза. Мы не поедем больше на этот проклятый Байкал, где она смеется надо моей осторожностью и говорит загадками, от которых мурашки по коже.
Она станет просто свидетелем по закрытому делу. А я — следователем, который двинется к следующему. К следующей жертве, к следующему монстру. И наши пути разойдутся. Навсегда.
Я смотрел на её лицо, на её губы, готовые произнести слова, которые поставят точку в моём расследовании и в… в чём-то ещё, чему у меня даже названия не было. И в этот миг я с ужасом осознал, что последний паззл — это не просто улика. Это конец. Конец этим странным, напряженным, тревожным встречам, которые стали единственным, что грело за последние месяцы. Мне вдруг отчаянно захотелось остановить время. Схватить её за руку и увести с этого льда обратно, на берег, где всё можно оттянуть ещё на немного. Где она всё ещё будет загадкой, а я — следователем, которому нужно ещё «кое-что выяснить».
Но я лишь нервно сглотнул и оттянул надоедливую шапку, заставляя себя принять её правила. Заставляя себя слушать. Потому что дело было важнее. Всегда важнее.
Мы стояли на льду, и её молчание длилось так долго, что стало оглушительным. Она не отводила глаз, выдерживая мой взгляд с той самой стальной, необъяснимой стойкостью, которая сводила меня с ума с первого дня. Любая девушка на ее месте не выдержала бы моего внимательного изучающего взгляда, и отвела бы глаза. Но не Анфиса. Она всегда стойко выдерживала его. С самого первого допроса, где она сидела напротив моего стола в откровенном свадебном платье, которое так великолепно подчеркивало ее хрупкую фигуру.
В её глазах, этих бездонных озерах байкальского льда, шла своя война. Я видел страх. Видел сомнение — гигантское, всепоглощающее. Видел, как она взвешивала каждый возможный исход, каждое слово, которое могло сорваться с её губ. Я был уверен, что вот оно. Сейчас она сломается. Скажет, что боится. Назовет имя. И это имя, я был почти уверен, будет — Олег. Но вместо этого её губы, побелевшие от холода, разомкнулись, и она тихо, почти беззвучно выдохнула: