И теперь её час настал. Анфиса выбрала меня, чтобы я стал её оружием. Я оцепенел, не в силах пошевелиться. Лед под ногами перестал существовать. Весь мир сузился до её лица, до ее мудрого, бесконечно усталого взгляда, в котором плескалась вся боль вселенной. Это был не взгляд испуганной девушки. Это был взгляд ветерана, прошедшего свою личную войну. В одиночку. Без медиков, без поддержки, без права на слабость. Она смотрела на меня, и в её глазах я читал всё: и знание, и страх, и непоколебимую решимость дойти до конца.
И среди этого хаоса чувств во мне поднялась новая, страшная волна. Волна той правды, что я нёс с собой. Правды о её сестре. Как сказать ей? Как произнести вслух, что её сестра, та самая наивная Лиса, мечтавшая о принце, скорее всего, стала его первой жертвой? Как предложить ей сдать тест ДНК, чтобы подтвердить, что разложившийся труп, который мы не можем опознать три года, — это её кровь, её плоть?
Слова застряли в горле, тяжелые и колючие, как глыбы льда. Я видел перед собой не свидетельницу. Я видел живого человека, чью жизнь я вот-вот должен был перемолоть в мелкую крошку очередным ударом. И самое ужасное — я больше не понимал, кто она. Жертва? Мстительница? Гениальная актриса? Или всё вместе? Она лгала мне с первой секунды. Вела свою игру. Но в её лжи не было злого умысла. Была лишь всепоглощающая, испепеляющая боль, которую она прятала за километровыми стенами.
Я стоял перед ней, один из лучших следователей страны, и чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Я не знал, как до неё достучаться. Как предложить помощь, не ранив ещё больше. Как быть с ней честным, когда она сама окутана паутиной лжи. Всё, что я мог — это смотреть на неё. На её милое, юное лицо, искажённое недетской печалью. И понимать, что какой бы ни была правда, какая бы бездна ни открылась между нами после моих слов, обратной дороги уже не будет.
Я сделал глубокий вдох, обжигая лёгкие ледяным воздухом.
— Анфиса… — мой голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — То, что я скажу дальше… будет очень тяжело. Но ты должна это выслушать. Потому что та правда, что ты ищешь, и та, что ищу я… они, кажется, ведут в одно место. Боюсь, мои догадки окажутся верны: неопознанный труп молодой девушки, которая умерла насильственной смертью три года назад, это твоя сестра.
Я ожидал абсолютно любой реакции: плача навзрыд, обморока или громкого истеричного крика на весь Байкал. Но она лишь крепко сжала челюсть. В её глазах, тех самых, цвета байкальского льда, мгновенно скопились слезы. Они не текли, а просто стояли там, делая взгляд абсолютно беззащитным и пронзительно острым одновременно. Я нервно сглотнул и ощутил, как сжалось горло.
Её пухлые, бледные от холода губы задрожали. И она взглянула на меня так, словно вокруг, на всем этом белом, безжизненном пространстве, не было никого, кроме нас двоих. Словно я был единственным человеком во всей вселенной, перед которым она не боялась быть… собой. Настоящей. Сломленной. Обезумевшей от горя и жаждущей мести. Она сделала неуверенный шаг ко мне по скрипучему снегу, сократив и без того маленькое расстояние между нами до минимума. До расстояния доверия. До расстояния, на котором слышно биение сердца.
И с её губ, тихо, почти беззвучно, сорвалось:
— Помоги уничтожить его.
Слова повисли в морозном воздухе, звонкие и четкие, как удар ледяной сосульки о камень. В них не было просьбы. В них была мольба. Признание. И страшная, всепоглощающая решимость.
Глава 39
Я стояла так близко, что чувствовала исходящее от него тепло сквозь слои одежды. В горле стоял ком, а внутри всё сжималось от дикого, отчаянного желания сделать шаг. Просто шагнуть вперед, уткнуться лицом в плечо его пальто, вдохнуть запах снега и его знакомый запах… терпкого граната, и закрыть глаза. Позволить его рукам лечь на мою спину, прижать к себе, оградив от всего этого кошмара хоть на секунду. Ощутить безопасность. Не свою, выстроенную на лжи и мести, а настоящую, чужую, но такую желанную.
И вдруг, как удар, пришло осознание. За все эти годы, за всю эту манию мести, я никого не подпустила к себе по-настоящему. Никогда не любила. Не открывалась. Кто поймет эту тьму внутри?
Но он… Он смотрел на меня не как на сумасшедшую. В его глазах была тревога, ответственность, какая-то тяжелая понимающая серьезность. Он видел меня. Настоящую. Ту, что пряталась за куклой-невестой, за свидетелем, за потерпевшей.
И в тот же миг холодная игла сомнения вонзилась в самое сердце. А не использует ли он меня сам? Не видит ли во мне лишь ключ к громкому делу? Очередную улику? В голове всплыли ненавистные, ядовитые слова Олега: «…он слишком часто вошкается возле тебя».