Мысленно я ухмыльнулась сама себе. Какая разница сейчас? Какая разница, какие у него цели? В эту секунду мне нужна была его крепость. Хотя бы иллюзия того, что я не одна. И я сделала шаг. Не шаг — бросилась вперед, как тонущий хватается за соломинку.
Я обняла его. Обхватила руками его спину, чувствуя под пальцами жесткую ткань пальто и напряженные мышцы под ней. Я прижалась к нему всем телом, спрятав лицо в складках его одежды, и зажмурилась. Готовая к тому, что он оттолкнет. К тому, что это будет ошибкой.
Но он не оттолкнул. Он замер на мгновение, и я почувствовала, как его тело вздрогнуло от неожиданности. А потом… потом его руки медленно, почти неуверенно легли мне на спину. Сначала осторожно, как бы проверяя, не ошибается ли он. А потом сильнее, увереннее, прижимая меня к себе.
И в этом объятии не было страсти. Не было ничего от того, что обычно бывает между мужчиной и женщиной. Это было что-то другое. Нечто большее. Это было молчаливое «я здесь». «Я с тобой».
И это было именно тем, что мне было нужно. Тем, чего я боялась и жаждала больше всего на свете.
Я прижалась к нему еще сильнее, и в нос ударил знакомый, почти забытый запах. В нем была эта гранатовая сладость с горчинкой — опасная и манящая. Он пах не просто спелой сладостью, а всей его сложной натурой: терпкой горчинкой кожуры, пьянящей сладостью зерен и холодной металлической нотой, как привкус крови. Это аромат власти и страсти. Он не обещает легкой радости — он сулит погружение в самую суть жизни, с ее темной сладостью и ярким красным послевкусием.
Как только я выписалась из больницы, привезла остатки фруктовой корзины домой, которую он заботливо подарил мне. Первый день я любовалась крупными и привлекательными гранатами. Но на следующий день тут же набросилась на них, и съела до последней косточки.
Сладковатый, терпкий, с едва уловимой горчинкой. Не одеколон, не гель для душа. Его собственная, сокровенная нота, которую я уловила еще на первом допросе и тогда, в карете скорой, когда мир расплывался в кровавой мути, а его рука была единственной точкой опоры.
Я вдохнула глубже, и память ударила обрывками картинок.
Тряска скорой. Его пальцы, сжимающие мою руку. Не сжимающие — держащие. И этот же запах, пробивающийся сквозь запах крови и антисептика. Запах жизни, а не смерти.
Лифт в больнице. Мы стояли плечом к плечу, измотанные, молчаливые. Напряжение между нами висело густым туманом. И снова он… этот же аромат. Смешавшийся тогда с запахом старого металла и моего страха.
И теперь он снова здесь. Как опознавательный знак. Как обещание чего-то настоящего в мире, сплошь состоящем из лжи.
Я не отпускала его, впитывая это тепло, этот аромат, эту немую силу, которую он излучал. Объятие было молчаливым ответом на все мои невысказанные вопросы. Он не оттолкнул. Он принял. Со всей моей болью, с моим безумием, с моей манией.
И впервые за долгие годы я почувствовала не тяжесть своей тайны, а ее разделенный груз. Впервые за три года кто-то узнал о том, чем я жила изо дня в день. Что изводило меня до трясучки, от чего я теряла рассудок и днем, и ночью. Чем жертвовала все это время…
— Я помогу тебе, — вдруг раздался его приглушенный голос прямо над моим ухом. А его рука, тяжелая и теплая, слегка, почти нерешительно погладила мои волосы, выбившиеся из-под шапки.
Я сделала шаг назад, как ошпаренная, разрывая это опасное, пьянящее поле притяжения. Смущенно шмыгнула носом, ощутив, как жар залил щеки.
— Что мне нужно делать? — прошептала я, опустив взгляд на его сапоги, вмерзшие в лед. Я не могла смотреть на него. Не сейчас. Не когда его губы были так близко, а в памяти еще витал терпкий, сладкий запах граната.
Он достал из кармана телефон, его палец скользнул по экрану, подсвечивая резкие черты лица холодным синим светом.
— Сегодня уже поздно, — его голос прозвучал собранно, по-деловому, но в нем все еще слышалась хриплая нота. Он поднял на меня взгляд. Его светло-серые глаза, обычно такие пронзительные и холодные, на мгновение задержались на моих, затем опустились на губы, заставив меня снова сглотнуть. Дистанция между нами все еще была пугающе интимной, и ни один из нас, казалось, не решался сделать шаг назад, чтобы ее разорвать.