— Завтра утром я заеду за тобой, — продолжил он, пряча телефон обратно в карман. — И в управлении у тебя возьмут образец ДНК. К тому моменту я выпишу постановление.
В его словах была четкость, окончательность. Возвращение в реальность. В мир протоколов и постановлений. Но тот взгляд, что он бросил на мои губы, и то, как его пальцы чуть дрогнули, убирая телефон, говорили о другом. О том, что лед между нами растаял безвозвратно, и теперь нам обоим предстояло искать новую точку опоры. Очень осторожно.
Я оглянулась вокруг и ахнула про себя. Не заметила, как начало темнеть. Сумерки спускались на Байкал стремительно, как синяя бархатная пелена. Бескрайняя белая пустыня льда поглощала последние лучи солнца, окрашиваясь в сиренево-стальные тона. Вдалеке огни Листвянки замигали, как россыпь одиноких звезд, а воздух стал звенящим, колким, мороз пробирал до костей.
— Темнеет быстро, — произнес он, и его голос прозвучал громче в наступившей тишине. Он огляделся, и его следовательский взгляд мгновенно оценил обстановку: расстояние до берега, густеющие сумерки, температуру, что резко падала. — Пора возвращаться.
Он произнес это не как предложение, а как констатацию факта. Но в его тоне не было прежней отстраненности. Была та же собранность, но теперь приправленная чем-то новым — заботой? Ответственностью?
Он сделал шаг к берегу, но затем остановился и обернулся ко мне, протянув руку в толстой перчатке.
— Держись. Лед в темноте коварен. Не видно трещин.
Я посмотрела на его протянутую руку, потом на его лицо, почти скрытое в сумерках. И после секундного колебания вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, крепко, надежно, без лишних слов. Мы пошли обратно к берегу, к уходящей в темноту лестнице, и его рука в моей была уже не просто опорой на скользком льду. Она была молчаливым обещанием. Обещанием того, что началось сегодня, не закончится с наступлением ночи. Его пальцы, крепкие и уверенные, сжимали мою перчатку, и это простое прикосновение жгло кожу сквозь ткань.
И я поймала себя на мысли, от которой перехватило дыхание. Как же мне этого не хватало. Не просто касания. А вот этого — человеческого тепла. Того, что исходило от него и согревало лучше любой одежды.
Все эти годы я сама была куском льда. Выстроила вокруг себя ледяную крепость, где не было места ничьему теплу. Где каждый взгляд, каждое прикосновение нужно было анализировать на предмет угрозы.
Я забыла, что можно просто так. Взять и протянуть руку. И получить в ответ не расчет, не оценку, не опасность — а просто… тепло. Молчаливое понимание. Тихое «я здесь».
Он вел меня по невидимым трещинам, и я понимала, что ведет он не только по льду Байкала. Он вел меня обратно к чему-то, от чего я сама себя отрезала много лет назад. К чему-то человеческому. Хрупкому и такому желанному, что аж сердце сжалось от боли.
И это было страшнее любой опасности. Потому что от льда и коварных трещин он мог меня уберечь. А от этого тепла, которое грозило растопить все мои защиты, — нет.
Как только мы сели в машину, и Марк завел мотор, у меня в кармане завибрировал телефон. Я машинально достала его, и сердце на секунду остановилось. Четыре последние цифры, знакомые до боли, горели на экране. Номер, который она не меняла годами и который я так и не сохранила в телефонной книге.
Я замерла, уставившись на подсветку, ладони вмиг стали влажными. Марк, уловив мое напряжение, бросил на меня быстрый, острый взгляд.
— Он? — тихо спросил майор, и в его голосе прозвучала сталь.
Я молча покачала головой. Палец завис над кнопкой ответа. Сделала глубокий вдох. И нажала. Включила громкую связь, прежде чем поднести телефон к уху.
— Анфиса!!! Фисочка!!!! — из динамика тут же вырвался истеричный, захлебывающийся голос матери. — Толик… он умирает! Похоже, он правда умирает! Приезжай скорее! Мне страшно одной!
Мы с Марком переглянулись. В его взгляде читалось то же недоумение, что бушевало и во мне. За все эти годы она ни разу не звонила с мольбой о помощи. Только с упреками и требованиями денег.
— А я здесь причем? — отозвалась холодно, ощутив, как знакомое раздражение поднялось комом в горле. — Пусть подыхает. Он это заслужил.