— Анфиса, как ты можешь такое говорить?! — мать будто взвыла. — Он же воспитал тебя как отец! Пока твой настоящий гниет в могиле, Толик хоть как-то тебя воспитал!
Я с такой силой сжала телефон, что защитное стекло на экране треснуло. Гнев, горький и ядовитый, затмевал зрение. Марк, не отрывая глаз от дороги, выехал на иркутскую трассу и тут же прибавил скорость.
— Да как ты смеешь говорить, что он воспитывал меня?! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, ощутив, как предательские слезы подступили к глазам. — Ты прекрасно знаешь, что он делал со мной все эти годы! Ты прекрасно знала и делала вид, что ничего не происходит!
— Анфиса, какая ты жестокая!!! Ты просто…
Я резко сбросила звонок. В салоне воцарилась оглушительная мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора. Челюсть ныла от напряжения.
— Диктуй адрес матери, — неожиданно раздался его ровный, лишенный эмоций голос.
— Нет, — отрезала я, уставившись в темное окно.
— Послушай, я понимаю, что он с тобой делал, — он говорил тихо, но очень четко. — Но… он умирает. Пришло время учиться отпускать старые обиды. Не для него. Для себя. Чтобы это не съедало тебя изнутри дальше. Даже такого ублюдка нужно суметь простить. Чтобы освободиться.
Я поджала губы, плотнее скрестив руки на груди. Каждая клеточка тела сопротивлялась. Ненависть к Толику-алкоголику была таким же естественным фоном моей жизни, как дыхание. Но в глубине души, сквозь ярость, я слышала жуткую, леденящую правду его слов. Он не защищал Толика. Он защищал меня. От меня же самой. И тогда в голове созрел план. Жестокий, циничный и идеальный.
— Хорошо, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Я поеду. Попрощаюсь с ним. Возможно, даже попытаюсь простить. Но при одном условии.
Он вопросительно вскинул бровь, бросая на меня короткий взгляд.
— Если ты после этого позвонишь своей сестре. Позвонишь, попросишь у нее прощения и попытаешься наладить контакт.
Марк коротко и беззвучно усмехнулся, будто я предложила ему полететь на Луну.
— Это… невозможно.
— Так же невозможно, как простить того, кто насиловал ребенка на протяжении трех лет? — мягко, почти беззвучно спросила я.
Молчание в машине было густым, как смоль, разбавленное лишь мерным гулом двигателя. Я смотрела в темное окно и видела в отражении свое бледное, искаженное внутренней бурей лицо, и его сосредоточенный профиль. Я видела, как напряглись его пальцы на руле, как побелели костяшки. Как скула задрожала от того, что он сжал челюсти до боли. Я была практически уверена, что в тот момент он считал про себя, и гадала, на каком числе он уже был. Одинцов молчал, глядя в одну точку на дороге, и я почти физически чувствовала, как внутри у него шла гражданская война.
Мы уже подъезжали к городу, когда он хрипло, будто против своей воли, выдавил:
— Диктуй адрес.
Его слова повисли в воздухе, не как приказ, а как тяжелое, выстраданное соглашение. Капитуляция. Белый флаг. Он принял мои условия.
— Кирова пять.
Медленно, почти машинально, продиктовала адрес, который знала наизусть, как молитву, которую хотелось забыть. Каждый звук вызывал горький привкус во рту. Дом детства. Дом ужаса.
Машина резко сменила курс, и я почувствовала, как поменялась динамика движения. Теперь он вел быстрее, резче. Его пальцы белели на руле. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его напряжение — оно вибрировало в замкнутом пространстве салона, смешиваясь с моим собственным.
Он молчал. И в этом молчании было всё. Признание моей правоты. Признание его собственной вины перед сестрой. И дикая, невысказанная ярость — и на себя, и на того ублюдка, к которому мы ехали, и на весь несправедливый мир, который заставлял его делать этот выбор.
Я сжала руки в замок на коленях, чтобы они не дрожали. Мы ехали в ад моего детства. Но впервые я ехала туда не одна. Рядом был он. Со своей болью, своей тишиной и своим молчаливым обещанием, что после этого он совершит свой собственный, еще более трудный звонок. И в этой странной, извращенной солидарности было что-то горько-сладостное. Что-то, что заставляло сердце сжиматься не только от страха, но и от странной, щемящей надежды.