— Я не понимаю, почему мать всегда выбирала алкоголиков… — обреченно пролепетала я, глядя на влажную дорогу.
Марк неловко прочистил горло.
— Как бы выразилась моя коллега… — с интригой начал он, громко выдохнув, словно и сам не верил, что говорил нечто подобное. — Это поведение называется «сценарное обыгрывание травмы». К примеру, ее отец ласково обращался с ней, только когда был пьян. Ее внутренний ребенок все еще стремится к ласке, но подсознание помнит, что ее можно получить только когда мужчина под воздействием алкоголя. Ну, или она просто желает спасти «папу» от алкогольной зависимости. Да и причины могут быть разными. Может, она выбирает таких слабовольных, потому что не уверена, что привлечет кого-то получше.
— Тогда скажите, товарищ психолог, почему я всегда выбирала мужчин, намного старше меня? — с интригой в голосе спросила я, усмехнувшись.
— Ну… здесь все просто… Учитывая, что тебе в детстве не хватало отца, и ты очень болезненно пережила его утрату, то на подсознательном уровне ищешь мужчин постарше, надеясь, что они заменят его. Обеспечат твою безопасность, утешат, приласкают, поддержат и дадут отцовский совет.
— Или я просто хотела найти себе папика, который будет обеспечивать меня до конца жизни.
— Ну или так, — Марк беззаботно пожал плечами и, в сочетании с усталой улыбкой, и опустил взгляд на руль, чем только напомнил мне обыкновенного самонадеянного мальчишку.
Я вдруг осознала, что он был все еще относительно молод. Сколько ему было, тридцать, тридцать пять? А взгляд его тяжелый, свинцовый с задумчивой межбровной морщинкой, повидавший немало преступников и их злодеяний, превратил его в угрюмого старика. В того ворчливого и прошаренного деда, которого уже ничем не удивишь, даже если у тебя на плечах вырастет вторая голова.
— Осуждаешь меня? — услышала свой тихий голос спустя минуту неловкого молчания.
— Ты пользовалась деньгами, а Олег молодостью… Все честно, — ответил следователь, устало почесав бровь. — А если серьезно… Ты на самом деле замещаешь недополученную отцовскую любовь общением со взрослыми мужчинами. Вот и все.
— И что же мне делать? — спросила я, не надеясь на совет.
— Полюбить себя.
От его быстрого и неожиданного ответа по позвоночнику прошлись муравьи. Никогда прежде я не задумывалась вопросом: а люблю ли я себя? Потому что всегда знала четкий ответ.
Я не могла полюбить ту, которая с двенадцати лет позволяла какому-то левому мужику вытирать об себя ноги, превратившись в тряпку и размазню. Я не могла полюбить ту, что была виновна в гибели сестры. Я не могла полюбить ее… не могла.
Марк заглушил мотор и взглянул на меня с таким напряжением, будто это ему сейчас нужно было зайти в квартиру из детских кошмаров и простить монстра, который сломал ему психику.
— Я… подожду в машине. Чтобы не смущать никого, — произнес он, но в его голосе слышалась не неуверенность, а тактичность. Он давал мне выбор.
Я нервно сглотнула, пряча подбородок в шарф.
— Нет. Я… не смогу там одна.
Я не лгала. Мысль о том, чтобы переступить этот порог в одиночестве, вызывала физическую тошноту. Но вместе с ним — это было меньшее из зол. Он был моим якорем в этой реальности.
— Хорошо, — коротко кивнул он, его лицо стало собранным, профессиональным. — Если что-то пойдет не так, мы немедленно уходим.
Его взгляд был прикрыт броней следователя, но в глубине глаз читалась тревога. За меня. Я кивнула, сжав кулаки в карманах, и набрала номер квартиры. Домофон прозвонил с той же противной, веселой мелодией, что врезалась в память с детства.
— Ты не обязан этого делать… Как следователь, — тихо сказала я, не глядя на него. — Не из чувства долга.
Он взялся за ручку уже открывающейся двери, распахнул её, пропуская меня вперед.
— Знаю, — его голос был низким и спокойным.
Мы шагнули в подъезд, и знакомый запах ударил в нос — затхлость, дешевый дезодорант и запах чьих-то чужих жизней. Дверь в квартиру была уже приоткрыта.
Марк вошел первым, приняв на себя первый удар. Знал бы он, что в соседней комнате хранились прямые улики по делу… Помогал бы он мне тогда?
Я последовала за ним, и на меня обрушился мир моего детства. Ничего не изменилось. Тот же выцветший, в пятнах линолеум, липкий под ногами. Песок и крошки хрустели на полу — разуваться здесь было бы глупостью. Воздух был густым и тяжелым, в нем смешались запахи лекарств, застарелого жира с кухни и чего-то сладковато-гнилостного, тошнотворного — запах приближающейся смерти.