— Фисочка, ты пришла! — удивленно воскликнула мать. Она выбежала в коридор и приложила руку к пышной груди. Но как только ее взгляд скользнул по майору, она растерянно захлопала васильковыми глазами. — Товарищ следователь, а вы… тут как?..
— Здравствуйте. Мы с Анфисой… гражданкой Ростовецкой разговаривали по делу, и я решил подвезти ее до вас, — объяснил Марк, прочистив горло. Его голос был ровным, официальным щитом.
— И правильно сделали. Так это… может чайку? — растерянно пролепетала мать с нервной, растянутой улыбкой.
— Нет, спасибо, — отрезал он, вежливо, но твердо.
Я стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места. Рука Марка осторожно прикоснулась к моей спине, легкое, почти невесомое давление, подталкивающее вперед. Я сделала два шага, вступила в зал.
И замерла.
На старом советском диване, застеленном пожелтевшей простыней, лежало нечто. Не человек. Тень человека.
Это был он? Тот самый?
Мой взгляд скользнул по фигуре, и мозг отказывался складывать картинку. Где тот краснолицый, орущий мужик, что заставлял трепетать стены? Где эти руки, что могли так больно схватить?
Передо мной лежал скелет, обтянутый желтой, восковой кожей. Крайнее, безобразное истощение. Щеки провалились, обнажая скулы, ключицы выпирали из-под майки острыми углами. Его лицо, шея, открытые руки — все было насыщенного, желтого цвета. Такого ядовитого, будто его раскрасили изнутри. Белки прикрытых глаз, мелькнувшие под полуопущенными веками, были яично-желтыми.
Но самое ужасное — это был живот. Огромный, неестественно раздутый, туго натянутый, как барабан. Он лежал на нем горой, контрастируя с высохшими руками и ногами. Ногам тоже досталось. Они были отечными, распухшими, как надутые подушки.
От него веяло сладковато-гнилостным запахом смерти, смешанным с лекарствами и чем-то кислым. Он не шевелился. Только тихий, хриплый, прерывистый звук вырывался из его горла с каждым редким, затрудненным вдохом. Каждый вдох давался ему с мукой.
Мать засуетилась рядом, поправляя простыню.
— Спит, бедненький… Почти все время спит. Иногда вскрикнет что-то невнятное, не разберешь… — ее голос дрожал.
Я стояла и смотрела на это существо. На того монстра, который больше не мог поднять на меня руку. Не мог издать ни звука. Он был абсолютно беспомощен. И в этом не было никакого торжества. Была только леденящая, всепоглощающая пустота.
Он не выглядел тем, кто сломал мне жизнь. Он выглядел как жертва. Жертва собственного разложения.
Я стояла и смотрела на это дышащее тело, на эту оболочку, из которой почти ушла жизнь. И странная, леденящая мысль пришла мне в голову.
Вот он, твой монстр.
Не тот, что кричал, избивал и насиловал. А этот — тихий, желтый, разваливающийся на части. Он умирал не героем и не злодеем. Он умирал жалко. Глупо. Нелепо. От собственной слабости. И вся моя ненависть, годами копившаяся, сжатая в тугой, раскаленный шар, вдруг повисла в воздухе… и растаяла. Не потому, что я простила. Простить такое нельзя. А потому, что не на кого было её излить. Ненавидеть можно того, кто силён. Кто представляет угрозу. Кто может ответить. А это… это было просто биологическое явление. Запущенный процесс распада. Ненавидеть его было все равно что ненавидеть грозу или гниющий плод.
Он не «получил по заслугам». Небеса не покарали его. Он просто совершил обычную, бытовую ошибку — пил слишком много и слишком долго. И его тело, такое же человеческое, как у всех, не выдержало. Его боль и его смерть не были искуплением. Они были… бессмысленны. Как и всё, что он делал при жизни.
Я потратила столько сил, чтобы бояться его. Чтобы ненавидеть. А он просто тихо угасал в своей нищете и забвении. И в этом была главная насмешка. Я дала ему власть над собой. Власть страха. А он был всего лишь слабым, больным человеком, который не мог справиться даже с самим собой.
Глава 40
Я стоял и смотрел на неё, готовый ко всему. К истерике, к слезам, к тому, что она бросится на этот диван с криком, к тому, что ей потребуется опора — моё плечо, мои руки, чтобы устоять на ногах.