Анфиса не рыдала. Она просто стояла, отдав мне весь свой вес, всю её твердость, сталь, вытекшую в ту проклятую квартиру. И в этой тихой, беззвучной покорности было больше горя, чем в самых громких рыданиях.
Я стоял, прижимая её к себе, и слушал, как где-то там, наверху, выла её мать по тому, кто сломал жизнь маленькой девочки. А здесь, внизу, у меня на руках, была его главная жертва. И её тишина была громче любых воплей.
Я просто держал её. Потому что иногда единственное, что можно сделать — быть стеной. Молчаливой и надежной. Чтобы было обо что упереться, когда больше не можешь стоять самостоятельно.
— Спасибо тебе… за все, — вдруг раздался приглушенный голос Анфисы. Она все еще прижималась к моему плечу, не в силах взглянуть мне в глаза. — Я бы не сделала это без тебя.
Мы стояли под скудным желтым светом уличного фонаря, отбрасывающего длинные, уродливые тени на облупленные стены пятиэтажки. Воздух был холодным и густым, пропитанным чужим горем, доносящимся из открытого окна.
— Ты сделала бы, — тихо сказал я, не отпуская её. Мои пальцы непроизвольно сжали ткань её куртки. — Просто путь был бы длиннее. И больнее.
Она медленно, нехотя оторвала лоб от моего плеча, но не отстранилась. Её глаза, блестящие от слез, наконец встретились с моими.
— Ты веришь, что… что это правильно? То, что я сказала? Простить его?
— Я верю, что это было нужно тебе, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Не ему. И в этом нет неправильного.
Она кивнула и снова опустила взгляд.
Мы стояли так близко, что я чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своей коже. Свет фонаря выхватывал из темноты её лицо — бледное, с размытыми чертами, с глазами, в которых плавали осколки только что пережитого ада. И её губы… её чуть приоткрытые, дрогнувшие губы. Что-то внутри меня ёкнуло — резко и неожиданно. Глупая, сиюминутная надежда. Сейчас. Сейчас она поднимется на цыпочки или я наклонюсь… Мысль промелькнула яркой вспышкой, ослепительной и совершенно неуместной.
И в этот самый момент её голос, тихий и хриплый, прорезал морозный воздух:
— Теперь твоя очередь.
Мир на секунду замер. Мой разум, отключившийся где-то на уровне инстинктов, выдал абсурдный, пьянящий ответ — она говорила о поцелуе?
Я опешил. Сердце глухо и тяжело стукнуло о рёбра. Я уже почувствовал призрачное прикосновение её губ к своим… Но почти сразу же, с ледяной ясностью, до меня дошло. Стыд ударил в виски, жаркий и резкий. Идиот. Она только что простила своего насильника на смертном одре. О чём ты, чёрт возьми, думаешь? Она напоминала о нашем договоре. О её цене. О звонке, который я должен был совершить.
Я откашлялся, с трудом возвращаясь в реальность, и почувствовал, как уши загорелись предательским жаром. К счастью, в полумраке это было не видно.
— Знаю, — выдавил я, и мой голос прозвучал на удивление хрипло и сбито. Я отступил на полшага, разрывая опасное магнитное поле, и потянулся к ручке автомобильной двери, чтобы занять руки хоть чем-то. — Садись в машину. Тебе нужно согреться.
Она молча кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли понимание моей секундной слабости, то ли собственная растерянность. Но она ничего не сказала, просто позволила мне открыть ей дверь, нарушая хрупкое заклинание, витавшее между нами в холодном ночном воздухе.
Я только сел в машину, захлопнув дверь, чтобы хоть как-то отгородиться от этого места и того, что только что произошло. Рука сама потянулась к ключу зажигания. В этот момент раздался резкий, пронзительный звонок. Гудок Bluetooth оглушительно разнесся по салону. На экране автомобильного планшета высветилось: «Шмелев».
Я обменялся с Анфисой быстрым взглядом и нажал на ответ.
— Слушаю, товарищ полковник.
Голос Владимира Шмелева был жестким, без предисловий, рубил короткими и ясными фразами по громкой связи:
— Одинцов, в лесополосе у трассы на Усолье-Сибирское нашли ещё одну. Самый свежак, убита прошлой ночью. Срочно приезжай. Координаты скину.