Я затягивался снова и снова, словно пытался дымом выжечь из себя это чувство — тяжёлое, липкое, всепроникающее чувство вины, что накрывало с головой. Я опаздывал. Снова. И кто-то заплатил за это жизнью.
Оранжевый огонёк сигареты был единственной точкой света в темном салоне, ритмично вспыхивавшей и угасавшей в такт моему дыханию. Как маяк, ведущий к очередному месту преступления. К очередному доказательству моего провала.
Глава 41
Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным щелчком. Я повернулась, щёлкнула задвижкой, и только тогда позволила ногам подкоситься. Спина медленно сползла по гладкой деревянной поверхности, пока я не осела на пол в прихожей, поджав колени.
Тишина.
Глубокая, оглушительная тишина моего убежища, нарушаемая только бешеным стуком сердца в ушах.
Он мёртв.
Слова отскакивали от стен сознания, не желая складываться в смысл. Толик. Тот, чьё имя годами было синонимом страха, боли, унижения. Чьё присутствие в соседней комнате заставляло меня замирать и не дышать. Он больше не придёт. Не будет хриплым пьяным голосом что-то требовать. Не будет того тяжёлого, пьяного взгляда, скользящего по мне…
Он умер. Долго. Мучительно.
Облегчения не было. Был… шок. Пустота. Будто вырвали огромный, больной зуб, к боли которого ты уже привык, и теперь во рту зияет странная, непривычная пустота.
А потом мысли плавно перетекли к нему.
К Марку.
К его молчаливому, твёрдому присутствию рядом. К тому, как он встал за моей спиной в той проклятой квартире, словно щит. Как его рука легла на мою спину — не с жалостью, а с поддержкой. С тихой силой, на которую можно было опереться.
И к тому моменту в машине. К тому, как я проснулась от его взгляда. Он не будил меня. Он просто… смотрел. И в его обычно холодных, аналитических глазах было нечто неуловимо мягкое… От чего по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, сладкий комок.
Я медленно прикоснулась пальцами к губам. Между нами ничего не произошло. Ни одного поцелуя. Ни одного лишнего слова. Но почему-то меня не покидало ощущение, что всё было. Как будто в той темноте, под мерцание уличных фонарей, мы обменялись чем-то гораздо более важным. Чем-то, что не нуждалось в словах или прикосновениях.
Он видел меня. Настоящую. Со всей грязью, болью, всей этой чудовищной правдой. И не отвернулся. Не сбежал. Не испугался.
Он просто был рядом.
Я закрыла глаза, прижав ладони к горящим щекам. Смущение, дикое и щемящее, смешалось с нежным, почти болезненным трепетом. Хмурый майор Одинцов, которого, казалось, ничем не проймёшь… он оказался единственным, кто выдержал всё. Кто оказался крепче моего прошлого.
И это было страшнее и прекраснее любой мести.
Я резко распахнула дверцу холодильника, схватила гранатовый сок в стеклянной бутылке и принялась жадно пить. Холодная жидкость плавно разлилась по пищеводу.
Сама не заметила, как зависимость от колы плавно перешла на гранатовый сок.
***
Горячая вода журчала, окутывая клубами пара, смывая с кожи пыль и запах смерти. Я стояла с закрытыми глазами, вдавливая пальцы в кожу головы, пытаясь пеной шампуня смыть и воспоминания. Шум воды был оглушительным, единственным звуком в мире.
И вдруг — легкое движение. Шторка ванны едва заметно дрогнула и распахнулась. Я не успела среагировать, как что-то шершавое и твердое коснулось моего бедра.
Я замерла, ледяной ужас сковал всё тело. Ладонь, грубая и знающая, медленно поползла вверх, к низу живота. С визгом отпрянула к ледяной кафельной стене, сердце колотилось где-то в горле. Сквозь пелену пара на меня смотрели два знакомых до тошноты зеленых глаза. На его губах, обрамленных отросшей щетиной, играла уверенная улыбка.
— Олег! — выдохнула, а не выкрикнула, голос сорвался от ужаса.
— Малышка, я так скучал… — его голос прозвучал томно, сладко, будто он пришёл на свидание. Его взгляд скользнул по моему обнажённому телу с таким владением, что меня затрясло. Я рванула крюк с полотенцем, накинула его на себя, ощутив, как к горлу подкатывала тошнота от запаха кока-колы. Он пахнет как «вкус красного цвета» — синтетически-сладкий, интенсивный и безошибочно узнаваемый.