Я закивала, все еще испепеляя его гневным взглядом.
— Приберись здесь. И приведи себя в порядок. Я ещё вернусь. И мы во всём разберёмся, малыш. Вместе.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой.
Я сидела на холодном дне ванны, обняв себя за плечи, и не могла перестать трястись. Вода, когда-то горячая, теперь казалась ледяной. Его слова звенели в ушах: «шашни», «шалава», «при живом муже».
И самое страшное — «я следил за тобой». Он видел всё. Возможно, видел даже тот момент у квартиры матери... И теперь эта мысль была отвратительнее и страшнее, чем сама угроза.
Я сидела, не двигаясь, пока не услышала, как хлопнула входная дверь. Только тогда меня вывернуло. Я упала на колени перед унитазом, и всё, что было внутри, вышло наружу — вместе со слезами, истерикой и диким, животным страхом.
Потом, на шатких ногах, я побрела обратно в душ. Вода была уже ледяной. Я снова залезла под струю, хотя была чистой. Дрожащими руками достала из ниши три новых куска мыла. И принялась намыливать кожу, впервые за несколько недель. Снова и снова. Пока она не заныла от скрипа и не покраснела.
Промокнув волосы полотенцем, вышла из ванной. Тело всё ещё дрожало, а на шее пылали красные следы от его пальцев. Воздух в квартире казался густым и спёртым, пропитанным его присутствием, его угрозами. Я взяла телефон. Экран холодным стеклом прилип к влажным пальцам. Открыла диалог с Марком. «Симпатичный следак».
Курсор мигал в строке ввода, поддразнивая, торопя, требуя слов. Но каких?
«Олег был здесь»?
«Он напал на меня»?
«Мне страшно, приезжай»?
Пальцы застыли. Разум, затуманенный адреналином и слезами, начал выдавать логичные, леденящие душу ответы.
Он занят. Он поехал на место преступления. На очередную жертву. На настоящую работу. Он не может бросить всё и сломя голову лететь ко мне. Мы не настолько близки. Я для него кто? Свидетель. Потерпевшая. Возможно, временное помешательство. Не более.
А если и приедет… что он сделает? Пожалеет? Обнимет? Посмотрит на меня своими пронзительными серыми глазами с жалостью? От одной этой мысли стало ещё горше, ещё унизительнее. Я сжала телефон так, что стекло затрещало под пальцами.
Нет, я должна продолжать играть эту роль. Чтобы он ни о чем не догадался.
К чёрту. К чёрту всё.
С резким, яростным движением швырнула телефон на диван. Он отскочил от смятого одеяла и глухо упал между подушек. Я рванула к холодильнику, налила гранатовый сок в стакан, и быстро осушила его.
Вернулась к зал. И тогда меня накрыло. Волна, с которой я больше не могла бороться. Горло сдавили спазмы, и я рухнула на колени рядом с диваном, схватившись за край одеяла. Рыдания вырывались наружу — громкие, некрасивые, надрывные, сотрясающие всё тело. Я плакала от страха, от унижения, от ярости на себя за эту беспомощность. От понимания, что я в ловушке. И тот, кто мог бы помочь, был по ту сторону баррикады.
Глава 42
Прибыл на трассу. Глушь. Снег, темнота, мигалки. Синий свет рвал глаз. Поставил служебный автомобиль в стороне от машин ППС. Заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая хрустом снега под ногами и радиопереговорами.
Злата ждала у обочины. Воротник пальто поднят, руки в перчатках засунуты в карманы. Взгляд — колкий, недовольный.
— Ты где был? — бросила она, окидывая меня с ног до головы. Вопрос риторический. Знала ответ.
Проигнорировал. Прошел мимо, следуя за сотрудником ППС к месту. Сугробы по колено. Фонарь выхватывал из мрака группу людей у темного пятна на снегу.
Окинул жертву одним взглядом. Девушка. Лет тридцать, тридцать пять. Черный порванный пуховик, джинсы. Лицо полуприкрыто белой шапкой. Сумка вывернута, содержимое разбросано. Лежит неестественно, но без пафоса. Не его почерк. Не театрально. Не ритуально. Достал сигарету. Зажал в зубах. Прикурил. Резко вдохнул. На кой хрен мы сюда приехали?
— Основания для вызова? — голос прозвучал глухо, без эмоций.
— Надо было брать трубки и приезжать вовремя. Я хотела тебя предупредить, — бросила Злата, подходя ближе. В голосе — укор. — Видимо, ты снова был слишком занят…
— Левый жмурик, — хрипло подтвердил Дорофеев, кидая окурок в снег. — Следователь Петров уже в пути. Его епархия.