От нее пахло дорогими духами. Сложный, многослойный аромат, в котором угадывались томные цветочные ноты жасмина, переплетенные с холодным, почти металлическим аккордом и едва уловимой горчинкой. Дорого. Искусно. Словно дымка, окутывающая ее хрупкую фигуру, делая ее еще более неуловимой и загадочной. Этот запах резал ноздри, врезался в память, и я понял, что теперь буду узнавать его из тысячи.
Ее светлые, крашеные волосы, обычно собранные в небрежный хвост или растрепанные, сегодня были аккуратно уложены. Мягкие, элегантные волны и завитки ниспадали на плечи, обрамляя лицо с тщательно нанесенным макияжем. Вечерний, дымчатый смоки-айс делал ее васильковые глаза еще глубже, еще загадочнее. В них читалась ледяная байкальская глубина и… вызов. Она шла в нашу сторону на высоких каблуках, отчего ее ноги казались бесконечно длинными и стройными. Анфиса выглядела как дорогая, упакованная кукла. Идеальной. И абсолютно недоступной.
Этот образ — сочетание уязвимости и вызова, детской хрупкости и взрослой, почти опасной сексуальности — сводил с ума. Я сжал папку так, что костяшки пальцев побелели, заставив себя дышать ровно и смотреть на нее не как на женщину, а как на свидетельницу. На источник информации. На проблему.
Она тоже смотрела прямо на меня. Пристально, не отводя взгляда.
Кажется, я начинал понимать Власова. Эта хрупкость, эта неестественная, почти кукольная красота, за которой скрывалась стальная воля и море боли… Она притягивала, как магнит. И сводила с ума.
Я с трудом отвел глаза на папку в руках, ощутив прилив крови к лицу.
Она слегка наклонила голову, и свет упал на ее шею. Ту самую, которую я видел испещренной синяками от рук Власова. Сейчас она была прикрыта тональным кремом, но я знал, что было под ним.
Она остановилась в нескольких шагах, и я почувствовал, как воздух между нами сгустился. В ее васильковых глазах читалась обида — та самая, что осталась после моего отпора, — но также и нечто другое. То же притяжение, что сводило с ума меня. Но мы оба молчаливо договорились его игнорировать.
— Анфиса, — произнес я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Мы здесь по служебному делу.
— Я поняла, — ответила она тихо, почти нейтрально, но ее взгляд на мгновение задержался на мне чуть дольше необходимого. Она обернулась к Кристине. — Что-то случилось?
Кристина, выглядевшая растерянной, показала на фотографию в моей руке.
— Свету… Свету нашли.
Лицо Анфисы дрогнуло. Легкая тень боли и сочувствия скользнула по ее чертам, смывая маску холодной отстраненности.
— Я… мне жаль. Она была милой девочкой.
— Ты с ней общалась? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более профессионально.
— Немного. Она только устроилась. Была тихой, старалась угодить. — Она отвела взгляд. Ее уязвимость, спрятанная под слоем макияжа и дорогих духов, была почти физически ощутима. — Позавчера мой клиент даже оставил ей чаевые, хотя обычно оставлял их мне. Но в тот день я была… немного не в духе и…
Анфиса замялась. Я вспомнил, что в тот день был в командировке и возвращался в Иркутск. Этот сукин сын будто знал, когда убивать…
Дорофеев, до этого момента молча наблюдавший, наконец, вмешался, переведя разговор в практическое русло.
— Так что, камеры посмотрим? И журнал смен за тот день?
Кристина кивнула, явно благодарная за смену темы.
— Конечно, пройдемте в кабинет.
Я кивнул и сделал шаг вперед, чтобы последовать за ней. Проходя мимо Анфисы, я уловил ее взгляд. Краем глаза. В нем была лишь сложная смесь грусти, понимания и того самого молчаливого притяжения, которое висело между нами тяжелым, невысказанным грузом. Мы оба сделали вид, что не заметили этого взгляда.
Кабинет Кристины был тесным, заставленным папками и мониторами. Мы втроем — я, Дорофеев и она — устроились перед экраном, на котором мелькали записи с наружных камер за тот злополучный вечер.
Прокручивали ускоренно. Толпа у входа, такси, пьяные гости. И вот она — Светлана. Пошатываясь, выходит из бара. Останавливается у входа, что-то ищет в телефоне.
— Стой, — бросил я.
Кристина нажала паузу.
— Вот здесь, — я ткнул пальцем в экран. — Смотрите.