В его голосе прозвучал лёгкий, но чёткий намёк. Угроза — копни в свою сторону, там тоже не всё чисто. Особенно с моей внезапной опекой над свидетельницей.
Я медленно отпил из кружки остывшего чая, давая себе время на ответ. Дорофеев не просто защищал Краснова. Он показывал границы. Местные против приезжего. И если я буду давить на своего, ответка не заставит себя ждать.
— Принял, — наконец сказал я, отставляя кружку. Мой голос был спокоен, но в глазах сверкала сталь. — Но дело важнее местных «понятий». Если твой «безобидный малый» окажется с грязными руками, никакие корни его не спасут. И тех, кто его прикрывал, — тоже. Это не Москва и не Сибирь. Это статьи 285, 33 и 294 УК РФ. И ты знаешь, сколько ему за это дадут.
Я откинулся на спинку стула, давая понять, что разговор окончен. Дорофеев молча смотрел на меня несколько секунд, затем тяжело вздохнул и кивнул, но во взгляде читалось неповиновение. Предупреждение было услышано, но не принято.
Я достал банковскую карту и провел по терминалу, который принесла официантка.
— Я угощаю, — коротко бросил Дорофееву.
Тот лишь благодарно кивнул, уже поднимаясь из-за стола и на ходу доставая из кармана смятую пачку «Беломора».
Разговор повис в воздухе тяжелым, неразрешенным грузом. Я остался один. Совсем один в тихой, негласной войне с Матвеем и всей этой закрытой сибирской системой, где свои покрывают своих.
Я вышел следом за ним на холодный воздух, и в тот же момент в кармане завибрировал телефон. Дежурный по управлению, голос собранный, без эмоций:
— Товарищ майор, есть новости. Из областной больницы поступил звонок. К ним на скорой привезли девушку. Утверждает, что прошлой ночью её пытался изнасиловать тот самый арийский маньяк. Но их засекла патрульная машина.
Не труп. Живой человек. Свидетель. Возможность, наконец, получить не посмертные улики, а живые показания. Первая ласточка.
— Понял. Выезжаем.
Дорофеев стоял, прислонившись к стене, и затягивался первой порцией никотина, щурясь на проезжающие машины.
— Че, опять жмур? — капитан вяло усмехнулся, выдохнув струйку дыма в морозный воздух. — Блять, как в воду глядел… — он сделал еще несколько глубоких затяжек, пока я открывал машину. Потом быстро и небрежно швырнул недокуренный бычок в жестяную урну.
— Едем в больницу, — сообщил я, даже не повернув головы. — Не труп. Потерпевшая. Живая. Говорит, на неё напал наш убийца, но его спугнули.
Дорофеев замер на секунду, его циничная маска сползла, обнажив искреннее изумление.
— Живая? Серьёзно? Ну наконец-то хоть какая-то удача! — он уже по-другому, живее, двинулся к машине. — А то уже думал, он только трупы оставляет.
Капитан тяжело опустился на пассажирское сиденье, распространяя вокруг запах табака и мятой одежды.
— Надеюсь, эта девка ничего не напридумывала и сможет его опознать, — пробурчал он, но теперь в его голосе слышалась не только усталость, но и азарт.
Я резко завел двигатель, и мы тронулись в сторону областной больницы. По дороге Дорофеев, оживившись, строил предположения:
— Если он её не добил, значит, спугнули по-настоящему. Надо будет проверить все вызовы с того района за прошлую ночь. И камеры, если есть. Он же на машине, да? На той самой, серой Ладе? Может, она номер запомнила хоть частично?
Я почти не слушал его, мысленно уже составлял план допроса. Живая жертва. Это меняло всё. Она видела его лицо? Слышала голос? Запомнила какие-то детали? Не была ли в наркотическом или алкогольном опьянении, что могло бы исказить воспоминания?
Но главный вопрос висел в воздухе: почему он оставил её в живых? Нарушил свой почерк. Случайность? Или это был уже не он?
Мы подъехали к больнице. Я заглушил двигатель и на секунду задержался в машине, глядя на освещённые окна приёмного отделения.
— Пошли, — сказал я, распахивая дверь. — Только без твоих привычных шуточек, капитан. Девушка в шоке, ей нужна помощь, а не твоё остроумие.
Дорофеев хмыкнул, но кивнул:
— Понял. Ведём себя прилично. Как с монашками.
Мы вошли в здание, и запах антисептика ударил в нос. Впереди была встреча, которая могла переломить ход всего дела. Или стать очередным тупиком.