— А что я должна была сказать? — её голос внезапно окреп, в нём зазвучали стальные нотки. — Что мой следователь смотрит на меня так, будто хочет разгадать, но боится прикоснуться? Что он задаёт кучу вопросов, но не слышит главного?
Она отодвинула тарелку и встала. Невысокая, в этой нелепой тунике с пандой, она вдруг показалась мне огромной. Её близость была физически ощутима. Я чувствовал исходящее от неё тепло, запах шампуня с карамелью и мороженого с ванилью.
— Ты хочешь правду, Марк? — она сделала шаг ко мне. Её взгляд пылал. — Правда в том, что я в ловушке. И ты это знаешь. И вместо того, чтобы помочь мне из неё выбраться, ты продолжаешь играть в следователя, который ищет улики. Даже сейчас.
Она была так близко, что я видел, как вздрогнула ямочка над её губой. В воздухе висело невысказанное «потому что ты боишься». Боишься того, что будет, когда она перестанет быть делом и станет просто женщиной. Я стал единственной линией защиты для Анфисы, но эта же линия — граница, которую я не должен был переступать.
Я не нашёл, что ответить. Все слова застряли в горле. И в этот момент её взгляд дрогнул, решимость сменилась уязвимостью. Она отступила на шаг, обняла себя за плечи.
— Ладно. Я ухожу. Спокойной ночи.
Она развернулась и вышла из номера, оставив дверь приоткрытой. А я остался сидеть за столом, смотря на её недоеденный плов, чувствуя вкус её слов на губах. Горький вкус правды, которую я так отчаянно искал, но оказался не готов услышать. Она не выдала все карты. Но она дала мне понять, что игра идёт не по моим правилам.
Не помню, как оказался в лифте. В голове стучало только одно: нельзя вот так просто отпустить. Её слова, её уход — всё это было ошибкой. Моей ошибкой.
Двери лифта открылись, и я вышел в безлюдный холл. За стойкой ресепшена сидела та же девушка в белой блузе и чёрном пиджаке. Она что-то печатала, но, увидев меня, замерла. Её взгляд скользнул по не свойственной мне внешности: растрепанные волосы, белая рубашка с расстёгнутым воротом, закатанные до локтей рукава, плечевая кобура с табельным. На её лице читалось неподдельное любопытство, смешанное с лёгким испугом. У нее на лбу была бегущая строка: «вот это страсти».
— В каком номере Ростовецкая? — спросил я, и голос прозвучал хрипло.
Она смутилась.
— А вы… сами не можете ей позвонить? Или написать?
Я сжал зубы и опустил ладонь на столешницу прямо перед ней. Взгляд упал на бейджик.
— Анна, я прошу вас, пожалуйста, сообщите мне её номер. Она не отвечает. Эта девушка… проходит главным свидетелем по моему делу, и я… несу за неё ответственность. Мне нужно её проверить.
Она колебалась секунду, глядя на мою руку, сжатую в кулак.
— Вообще, я не обязана разглашать такую информацию. Но… ради вас… — она понизила голос до шёпота, — номер пятьсот восемнадцать.
Я не сказал «спасибо». Просто кивнул и развернулся, длинными шагами направляясь к лестнице. Пятый этаж. Я шёл, не чувствуя ступеней под ногами. Остановился у нужной двери. Поднял руку, чтобы постучать, но дверь отворилась сама, будто она ждала. Анфиса стояла на пороге босиком. В тех же коротких шортах, в той же нелепой милой розовой тунике с пандой. На шее сквозь слой тональной основы уже выглядывали очертания синяков от рук Власова. Я крепко сжал челюсть. Как бы мне хотелось вмазать ему как следует…
На её лице не было удивления. Я вошёл внутрь, заставив её отступить назад под моим натиском. Дверь захлопнулась. В номере пахло её шампунем с карамелью и тишиной.
Я не сказал ни слова. Просто притянул её к себе за руки, ощутив, как её пальцы задрожали в моих. Она не сопротивлялась. Её взгляд был огромным, тёмным, полным ожидания. И тогда я наклонился и накрыл ее губы. Это был не вопрос, а утверждение. Ответ. Жесткий, требовательный, полный всей накопившейся ярости, страха и того самого притяжения, что я так отчаянно отрицал. Тяжело дыша, мы отстранились и удивленно посмотрели друг на друга, боясь пошевелиться. Будто не верили, что это произошло. Но через мгновение наши губы снова встретились. Она ответила мне с той же силой, вцепившись пальцами в мои волосы, прижимаясь всем телом. Я оттеснил её к стене, почувствовав, как тонкая стена гипсокартона дрожала от нашего напора. Её дыхание стало прерывистым, губы — влажными и сладкими. В этом поцелуе не было нежности. Была только давно назревшая необходимость, взрыв, который снёс все преграды, все условности, все доводы разума. Мир сузился до тёплой кожи под моими ладонями, до её стона, заглушённого моим ртом, до головокружительного ощущения, что точка невозврата пройдена.