Я говорила всё это сгоряча, сбивчиво, делясь тем, что знала с детства. Потом, не раздумывая, плюхнулась и легла на лёд. Холод сразу же пробрался сквозь куртку, но было не страшно.
— Ложись! — позвала я, видя его недоумение. — Послушай, как он дышит…
Марк, скептически хмыкнув, всё же лег рядом, стараясь сохранить достоинство. Мы лежали молча, прислушиваясь к гулу и треску под нами.
— Это же лед трескается. Мы точно не потонем?
Я усмехнулась.
— Все не местные боятся этого звука. Лед трескается не снаружи, а в самой глубине. Бояться нечего.
— Этот звук… он похож на битву на световых мечах в «Звёздных войнах», — вдруг выдал он совершенно серьёзно.
Я фыркнула, и через секунду мы уже оба рассмеялись. Громко, глупо, как дети. И я поняла, как мне не хватало этого — простого смеха. Искреннего, без намёков, страха и лжи.
Мы лежали на льду, смотрели в серое небо, а потом перевели взгляды друг на друга. Я с удовольствием глядела на его улыбку, которая делала его лицо моложе. На его серые пронзительные глаза, в которых не было сегодняшней суровости. И я поняла. Это всё. Это последняя наша встреча по делу. Скоро я всё расскажу. И всё закончится.
Мне так отчаянно не хотелось, чтобы это заканчивалось. Я так боялась, что после всей правды он развернётся и уйдёт. Навсегда. Назовет меня сумасшедшей, больной. И от этой мысли внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок, куда более ледяной, чем байкальский лёд подо мной.
И вдруг… его рука в грубой кожаной перчатке отыскала мою, в старой вязаной варежке. И сжала её. Нежно, но твёрдо. В молчаливой поддержке, которая значила для меня больше тысячи слов.
Мне вдруг захотелось плакать. От этого простого жеста, от всей несправедливости мира. Слёзы навернулись на глаза, предательски горяча веки, но я мужественно сглотнула их и принялась ещё быстрее рассказывать про толщину льда и прозрачность воды. Лишь бы отвлечься. Лишь бы отодвинуть тот страшный момент, когда всё закончится.
Я присела на льду, чтобы собраться с мыслями, глядя на трещины в ледяном панцире. И он, не говоря ни слова, присел следом за мной. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание — ровное, но напряжённое. Запах мороза, горького граната и его одеколона ударил в голову. Я затаила дыхание.
— Анфиса… — прозвучал его хриплый, сдавленный шёпот. От одного звука моего имени, произнесённого его голосом, внутри всё оборвалось и мне отчаянно захотелось рыдать. — Ты знаешь, зачем мы здесь.
Он не отпускал мою руку. Его серые, пронзительные глаза смотрели на меня без упрёка, но с невыносимой, умоляющей серьёзностью. В них была усталость, надежда и готовность принять любой удар.
— Расскажи всё, что ты знаешь, — попросил он тихо. — Пожалуйста.
В этом «пожалуйста» слышалась вся его беспомощность. Сильный, несгибаемый майор Одинцов просил меня о помощи. И я поняла, что больше не могла молчать. Что должна сказать правду, даже если она уничтожит этот хрупкий мост, что возник между нами на льду Байкала.
Я медленно кивнула, ощутив, как по щеке скатилась первая предательская слеза. И начала говорить. Сначала тихо, сбивчиво, а потом всё увереннее. Начиная с самого начала. С того дня, когда Алиса пропала. Слова вырывались наружу, как вода из прорванной плотины, смывая трехлетнюю ложь. Я рассказала ему про Алису. Не ту идеализированную сестренку, которой не было, а настоящую — дерзкую, ранимую, запутавшуюся.
Рассказала, как через пару недель Алиса пропала. Как мать отмахнулась: «Сбежала, небось, с кем-то». Как в полиции мне прямо в лицо рассмеялись: «Сестренка, тебе самой-то сколько? Шестнадцать? Иди уроки учи».
Я замолчала. Горло пересохло. Марк слушал, не перебивая. Его лицо стало каменной маской, на которой не дрогнула ни одна мышца. Только глаза, серые и холодные, как байкальский лед, впивались в меня, выискивая малейшую ложь. Но лжи больше не было.
Он нервно сглотнул, сунул руку в карман куртки и достал пачку сигарет. Закурил, сделав глубокую затяжку. Дым клубился на морозном воздухе. Затем молча протянул мне пачку.
— Нет, — я покачала головой, глядя на тлеющий кончик его сигареты. — После… беременности… после всего этого… больше не хочется.