— П-потом посмотрю, — бросила смущенно, спрятав телефон в карман.
Мне казалось, что между нами возникло мимолетное потепление, но Марк снова надел маску отстраненности. Он молча повел меня к машине, его лицо — каменная маска. Атмосфера в салоне была густая, как смоль.
Казалось, будто мое присутствие ему было безразлично. Его взгляд не холодный или отстраненный. Он профессионально держался. Я хотела, чтобы он посмотрел на меня. Чтобы наши глаза встретились. Но он будто боялся взглянуть в мою сторону.
Сначала по дороге попыталась сохранить лицо, смотрела в окно. Но его молчание, это тяжелое, осуждающее молчание, действовало на нервы. Я ощущала себя униженной его внезапной холодностью после той странной близости у озера.
— Ты можешь хотя бы слово сказать? — бросила я с неким вызовом.
Марк не ответил, только чуть сильнее сжал пальцы на руле.
— Я понимаю! — голос сорвался, в нем прорывалась ярость и боль. — Ты сейчас сидишь и думаешь, какая же я отвратительная. Какая же я сумасшедшая. Что во мне нет ничего человеческого. Что я — монстр.
Марк бросил на меня короткий, быстрый взгляд. В этом взгляде я считала не опровержение, а что-то похожее на подтверждение. И это добило меня.
— Ну да, я такая! — воскликнула взвинчено и истерично. — Я все рассказала тебе! А знаешь, почему? Потому что подумала, что ты... О, Боже, какая же я дура! Я подумала, что ты хоть что-то понимаешь! Что ты не такой, как они… Из этой чертовой прогнившей системы! А ты просто следователь. Такой же, как и все. Просто собираешь улики. И моя исповедь для тебя — просто протокол. Доказательство моей же ненормальности!
Я выпалила это, задыхаясь. Машина резко подъехала к гостинице. Марк поставил ее на ручник, но не взглянул на меня. Он смотрел прямо перед собой. Это молчание — хуже любого крика.
— Молчишь? Отлично. Прекрасно! — прохрипела я уже плача от злости и бессилия. — Значит, я все правильно поняла. Забирай свои улики, свой протокол. И оставь меня наконец в покое, раз я такой монстр!
Я выскочила из машины, хлопнула дверью так, что стекла зазвенели, и побежала в сторону гостиницы, не оборачиваясь.
Я забежала в номер, захлопнула дверь и прислонилась к ней, дрожа. Истерика, которую я сдерживала в машине, вырвалась наружу.
Это не красивый плач, а уродливые, надрывные рыдания. Я била кулаком по стене, смахнула со стола бумаги, которые привез Марк. Я ненавидела его в ту минуту. Но больше всего ненавидела себя — за свою слабость, за то, что открылась, за то, что позволила ему увидеть себя уязвимой и отныне чувствовала себя абсолютно голой и преданной.
Он теперь точно уверен, что я невменяемая. Все, что я сказала у Байкала, он теперь воспримет как бред сумасшедшей.
Я все испортила. Я показала ему свое дно, а он смотрел на меня как на вещественное доказательство.
Самое страшное, что он, кажется, был прав. Кто еще, кроме монстра, мог бы сделать то, что сделала я? А потом надеяться на понимание?
Глава 55
В ушах все еще звенел ее крик. Глухой, животный, вырвавшийся из самой глубины. Не звук, а ощущение — вибрация в костях. Я сжал руки на руле так, что кожа на костяшках побелела. Слова, которые я не смог сказать, застряли в горле колючим, беззвучным комом. Задыхающимся шаром ярости и стыда.
Адреналин искал выхода. Хотелось разбить лобовое стекло, выйти и пнуть дверь служебной машины, врезать кому-нибудь. Я даже знал кому. Особенно — своему собственному отражению в зеркале заднего вида. Я был не следователем, а беспомощным наблюдателем. Констатировал чужую боль, как патологоанатом — факт смерти. Без права на воскрешение.
Руки сами потянулись к карману пальто. Пусто. Пачка сигарет закончилась. Последнюю я смял и выбросил, стоя над ней, над этой трясущейся от рыданий девчонкой, которую только что своими руками добил официальной бумагой и фотографиями трупа ее сестры. Еще один паршивый день в копилку. Блестящий результат, майор. Раскрыл главную тайну свидетеля. Осталось только вручить ей лопату и указать на кладбище.
В салоне пахло морозом, ее духами и горем. Этот коктейль сводил с ума. Я опустил голову на руль. Холодный пластик хоть как-то охлаждал лоб.