Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не гнев, а тяжелую, вынужденную решимость.
— Так точно.
— Тебя в твоей же Москве на порог не пустят с таким провалом. Ты вообще хочешь подполковника получить или нет?! Давай, бери Ермакова. У нас есть его нападение на Ростовецкую, есть ее показания. Дело в шляпе. Закрываем и разъезжаемся.
Меня окатили ледяной водой.
У Ермакова кишка тонка провернуть все то, что сделал Дмитрий Краснов.
— Товарищ полковник, сегодня Золотарева лично призналась, что подменила ДНК Матвея на свой материал. ДНК-экспертиза была сфальсифицирована. Мне нужно всего лишь новое постановление на забор…
— Блять, Одинцов, ты оглох?! — Шмелев с силой швырнул папку на стол, и она пролетела до самого края. — Я дал тебе шанс! Дал тебе зеленый свет на твою авантюру с Самарой, с экспертизой! И что? Ноль! Твоя гипотеза — говно! Не рабочая! Знай, Марк, свое управление я подставить не дам. Ни ради тебя, ни ради твоих догадок, — он встал, упершись руками в стол, и навис надо мной. — Есть приказ. Ты отстранен от оперативных действий до особого распоряжения. Понял? Занимайся бумагами. Или я тебя отстраняю по статье о неподчинении. Выбор за тобой.
Полковник не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово било прицельно, как пуля. Это был не совет. Это был приговор. Приговор правде.
Я стоял и ощущал, как почва постепенно уходила из-под ног. Все, во что я верил, все, ради чего ломал себя и других, оказалось никому не нужной самодеятельностью. В кармане по-прежнему лежал телефон с доказательствами. Но сейчас он весил как гиря.
С ватной головой прошел мимо оперативной комнаты — все те же лица. Разговор резко оборвался, едва я появился в дверях. Молча обвел их хмурым взглядом. Злата смотрела с холодным торжеством, Дорофеев отвернулся. Краснов делал вид, что увлечен бумагами. Смирнов поправил очки и неловко прокашлялся. Лицемеры.
Развернулся и вышел из управления. Не оглядываясь. Дело уже близилось к ночи. Завел служебный автомобиль. Уехал в гостиницу, не помня себя. Номер. Мини-бар. Небольшая бутылочка виски. Осушил залпом. Горло обожгло, но голова не прояснилась.
В мыслях прокручивались слова полковника. «Свое управление я подставить не дам». Дорофеев был прав — назревал пиздец. Дело ускользало. То, чем жил и дышал последние месяцы, хотели прихлопнуть как надоедливого комара. И тогда от правды останется мокрое пятно. Как и от меня.
Проверил телефон. Сообщений от Анфисы не было. Вспомнил ее лицо на льду. Ее рыдания. Как я ее добил. Сердце сжалось до размеров изюма. Мне нужно было время, чтобы переварить ее историю. Но времени не было.
Подошел к распахнутому окну. Закурил. Много думал о том, что последнее время сдавал позиции. Терял хватку. Привычка глушить мини-бар после работы ни к чему хорошему не приведет. Привязанность к Ростовецкой разрушает и разум, и дело. Я остался один. Один против всех, кто уверен, что Матвей — милый пай-мальчик. А этот гаденыш всегда выходит сухим из воды.
Принял ледяной душ. Взбодрился. Закурил вторую сигарету. Чертова зажигалка сработала с пятой попытки. Рухнул на кровать. Гипнотизировал потолок. За стенкой — привычный стук кровати об стену и придушенные стоны. Рядом на столе задребезжала чашка. Я приподнял голову. Прозрачная кружка медленно съезжала к краю. Глаза зацепили едва покачивающуюся люстру. Чертова сейсмическая активность.
Стоны за стенкой участились. Стали громче, натужнее, а стук и скрип матраса аккомпанировали. Ждал, пока кончат. Прошло минут десять. Эти чертовы звуки не прекращались.
С рыком злости подорвался с кровати. Сигарета в зубах. Рывком распахнул свою дверь. Повернул налево. Яростно забарабанил по соседней.
Стоны оборвались. Копошение. Вялые шаркающие шаги. Дверь открыл толстый лысый мужик. Гениталии прикрыты полотенцем, но их все равно бы не было не видно из-за свисающего живота. В руке — широкий стакан с недопитым виски.