Я лежала, прижавшись щекой к его груди и слушала, как его сердцебиение постепенно замедлялось. И думала лишь об одном: так вот каково это. Быть не просто использованной. Быть... найденной.
Мы лежали в тишине, и только наши сердца отбивали частую дробь. Он перевернулся на бок, его лицо освещал лунный свет, пробивавшийся сквозь прозрачный тюль спальни.
— В моей жизни все было понятно, — проговорил он хрипло и нежно поправил прядь моих волос у лица. — Пока в ней не появилась ты.
— Ты всегда видел меня насквозь, — прошептала я. — Когда никто другой не мог или не хотел.
При лунном свете его лицо казалось таким мальчишечьим и юным. Оттого ли, что все отражавшиеся на нем тревоги исчезли, пусть даже всего на миг? Я прикоснулась к его щеке, и он накрыл мою руку своей. В той тишине не было нужды в словах. Мы нашли друг в друге то, чего так отчаянно не хватало обоим — причал в самом центре бури.
***
Пар от горячей воды плотной пеленой затянул прозрачные стены душевой кабины, скрывая нас от всего мира. Мы стояли под струями, и вода стекала с наших тел, смывая следы страсти, но не само желание. Его руки скользили по моей мокрой коже — по животу, по бедрам, смывая остатки напряжения, но лишь разжигая новое. Я обвила его шею руками. Мы целовались, солено и жадно, и я ощутила, как его тело снова налилось силой и желанием у самого входа во влажную и мягкую ложбинку. Мы изнывали от потребности снова воссоединиться, ощутить тот самый жар изнутри, который на миг дарил забвение.
И тут меня осенило яркой, болезненной вспышкой. Такой близости у меня никогда не было. С Олегом все было иначе — правильным, выверенным, почти механическим. Будто раз в месяц он ставил галочку в списке супружеских обязанностей. Здесь же, в этой тесной кабине, с этим угрюмым, сломленным мужчиной, я впервые чувствовала не просто проникновение, а — слияние. Полное и безоговорочное.
Позже, стоя на кухне в его белой рубашке, застегнутой на две пуговицы, я чувствовала на себе его взгляд. Он курил у полуоткрытого окна, и дым смешивался с запахом заваривающегося чая. Я нарезала овощной салат с микрозеленью, и мои движения были плавными, умиротворенными, как и все внутри. Он докурил, подошел сзади, и его теплое, твердое тело прижалось ко мне. Его рука скользнула под рубашку, ладонь легла на мой живот, а потом поднялась выше, сжимая грудь. Я испустила сладострастный вздох, прикрыла веки и уперлась затылком в его широкую грудь, снова ощущая те самые судороги блаженства, что свели меня с ума час назад.
— У меня нож в руке, не боишься? — игриво прошептала я.
— За годы работы в управлении, я повидал и не такое, — усмехнулся он мне в ухо, и его голос вибрировал у меня в затылке.
Он взял с разделочной доски кусочек огурца и игриво положил мне в рот. Хрустящий, свежий, как это новое, хрупкое чувство между нами.
Мы сели пить чай. Тишина была комфортной, но в воздухе висели невысказанные мысли. И тогда я, глядя на его усталое, но спокойное лицо, решилась, наконец, высказать свои мысли.
— Я не могу поверить, что Матвей… этот улыбчивый парень из спецгруппы, — призналась я, наконец разрывая молчание. — Что он настолько… циничен. Знал обо всем и просто наблюдал. Позволял этому продолжаться.
Марк сидел напротив, его лицо было серьезным, но усталость вокруг глаз смягчилась.
— В его работе нет места сантиментам, Анфиса. Для таких, как он, мы все — фигуры на шахматной доске. Твоя жизнь, моя карьера… Уголовное дело о серийном убийце для них — просто досадная помеха, которая может спугнуть их «большую рыбу».
— Какую еще рыбу? — спросила я. Внутри все сжалось от страха.
— Не знаю, — честно ответил он, отпивая чай. — Контрабанда? Наркотики? Что-то, что перевозил Олег под прикрытием своих фур. Что-то, ради чего можно закрыть глаза на несколько трупов.
Он произнес это спокойно, будто констатируя погоду, и от этой обыденности стало не по себе.
— И они просто так это сделают? Закроют дело? А Алиса? А все те девушки? Их смерть — всего лишь «досадная помеха»?