Я смотрел в окно на мелькающие дома, и мне было физически тошно от собственного плана.
— Слушай меня внимательно, — нарушил молчание, глядя прямо на дорогу, голос прозвучал хрипло. — Ты не отдашь им эти улики. Ни при каких обстоятельствах. Поняла?
Она кивнула, но в ее глазах был вопрос.
Другого выхода не было. Совсем. Следствие должно увидеть эти улики. Это ключ. Единственное, что напрямую связывало убийцу с жертвами. Без этого — его слово против наших домыслов. Но если они окажутся у Анфисы... Громов уничтожит ее. Использует как козла отпущения. Ее история о трехлетнем молчании в его изложении будет звучать как признание сообщницы. Ее посадят рядом с ним. Или вместо него.
— Мы сделаем иначе, — я повернулся к ней, и на моем лице не было улыбки, лишь холодная, отточенная решимость. — Не будем доказывать твою невиновность. Мы докажем его вину. Прямо у них под носом.
Она смотрела на меня, затаив дыхание.
— Я подкину эти улики убийце. Во время операции. Туда, где вы встретитесь.
Ее глаза расширились от ужаса и... понимания. Да, это был безумный, отчаянный шаг. Но в этой авантюре был свой, извращенный смысл. Улики, «найденные» при задержании у самого убийцы, были бы железным, неоспоримым доказательством. Они снимали все вопросы к Анфисе. Ее молчание превращалось из обвинения в частное расследование, которое она помогла завершить, выйдя на контакт со следствием.
— Но как? — выдохнула она, и в ее голосе слышалось то же смятение, что бушевало во мне.
— Это уже моя задача, — я положил руку на ее холодные пальцы. Взгляд мой был твердым, но внутри все переворачивалось. Господи, во что я ввязался? — Твоя задача — выжить. И сделать так, чтобы он клюнул. А я позабочусь обо всем остальном. Доверься мне.
Она медленно кивнула. Доверия в ее глазах было еще мало, но был азарт. Была та самая ярость, что горела и во мне. Мы ехали навстречу ловушке, которую для нее расставили. Но теперь мы вдвоем готовили свою. И я, майор Одинцов, впервые в жизни шел на сознательную фабрикацию доказательств. Ради правды, которая иначе была бы похоронена. И ради женщины, которую система была готова перемолоть в порошок.
Мы вошли в кабинет, и воздух в нем стал густым. Громов сидел за моим бывшим столом, и его лицо, увидев меня, на мгновение исказилось раздражением, но тут же расплылось в приторной, сладкой улыбке.
— Марк Александрович! Не ожидал увидеть. Приятный сюрприз.
Злата, сидящая возле майора, резко обернулась. Ее взгляд, полный холодного недоверия, скользнул по мне, а потом по Анфисе.
— А ты что здесь делаешь? — ее голос прозвучал как щелчок бича.
Я спрятал руки в карманы, изображая расслабленность, которой не было и в помине.
— Решил, так сказать, проведать свой бывший кабинет. Своих коллег, которые мне стали как родные за эти месяцы, — ответил я с тяжелым сарказмом.
— Да ладно тебе, Злата, — Громов мягко прервал ее, но в его глазах читалось предупреждение. — Нам не жалко. Напротив, профессиональный взгляд товарища майора может быть полезен. Садитесь, Анфиса.
Его голос был ровным, методичным, словно он читал инструкцию по сборке мебели, а не отправлял человека на смертельный риск. Операция — сегодня вечером. Ее высадят на пустынном участке трассы, где располагалось придорожное кафе. Она должна играть роль жертвы — растерянной, опьяненной и уставшей автостопщицы. Никакой личной информации. Никаких упоминаний о нем. Если остановится машина, в которой будет больше одного человека, она отказывается. Кодовое слово для сигнала бедствия — «До Байкала семьдесят километров».
— Вам дадут микрофон и наушник, — продолжил Громов, разглядывая Анфису как вещь. — И нож. Разрешенный. Для самообороны. Но надеюсь, дело до него не дойдет. Наша группа и СОБР будут в ста метрах.
— Отличный план. Надежный как швейцарские часы, — с сомнением произнесла профайлер. С усталым вздохом она подошла к Анфисе и с откровенной издевкой протянула ей пакет с одеждой. — Вот. Переоденься. Чтобы соответствовать... амплуа.
Анфиса молча взяла сверток и вышла в коридор, по направлению к туалету.