— Может, он и есть убийца? Логично. Он знал ее, мог следить.
Их голоса сливались в оглушительный гул, но я лишь мысленно усмехнулась. Они как слепые котята, тыкающиеся в разные стороны.
И вдруг голоса стихли, и в наушнике раздался другой — низкий, твердый, с усилием скрывающий напряжение. Это был Марк. Он выхватил микрофон.
— Анфиса, — произнес он, и в его голосе была сталь, призванная сохранить спокойствие. — Прошу тебя, подай нам знак. Кто это? Обратись к нему по имени, если ты его знаешь.
Он умолял меня сыграть по их правилам. Хотя бы в этом.
Я медленно, почти лениво повернула голову к Ермакову. Он был сосредоточен на дороге, но чувствовал мой взгляд. Его челюсть была напряжена.
— Глеб, — произнесла я ровным, безразличным тоном, словно констатируя погоду. — Куда мы едем?
В наушнике на секунду воцарилась мертвая тишина, а потом я услышала сдавленный выдох Марка. Знак был подан. Теперь пусть ломают голову, что это значит.
— Поговорить, — раздался его хриплый низкий голос, будто камень, упавший в тишину.
И тут же в наушнике взорвался ад.
— Что еще за тип, вашу мать?! — взревел майор Громов, его голос исказился от ярости.
— Ермаков, сука… — со скрипом процедил Дорофеев, удерживая сигарету меж зубов, и я почти физически ощутила запах табака от его слов.
— Какого хрена он вообще знает…
— Ростовецкая, ты срываешь операцию! Ты должна подчиняться нам! — перебил профайлера Громов, его голос впивался в барабанные перепонки, как раскаленные иглы.
Я мысленно представила эту картину: фургон, битком набитый кричащими людьми, и Марка, сжимающего микрофон с белым от напряжения лицом.
— Анфиса, прошу тебя, будь с ним осторожна, — его голос пробился сквозь шум, тихий, но налитый стальной решимостью. На заднем плане бушевал настоящий шторм.
— Одинцов, она идет наперекор плану. Клянусь, если она прямо сейчас не подчинится нашим приказам, я голыми руками вытащу ее из машины! — прогремел Громов, и в его словах не было ни капли блефа.
— Анфиса, — голос Марка снова взял под контроль эфир, холодный и четкий, как приказ. — Спроси у него, куда он едет. И почему вы не можете поговорить в машине.
Он давал мне инструмент. Остальное было на мне. Я повернулась к Глебу, мое лицо было маской вежливого любопытства.
— Куда ты меня везешь? — спросила ровным тоном. — И почему мы не можем поговорить здесь… в машине?
Он никак не отреагировал на мои вопросы. Лишь лениво почесал шею, его взгляд на секунду скользнул по мне, оценивающе и неприятно.
— Там, куда я тебя везу, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала маслянистая ухмылка, — больше места. И меньше свидетелей.
В наушнике наступила мертвая тишина. Красноречивее любых криков. Они все поняли. Как и я.
Я медленно откинулась на спинку кресла, положив сумочку с пистолетом на колени. Пальцы легли на замок. Пусть едет. Посмотрим, у кого в конце этой дороги окажется «больше места».
***
Машина заглохла, и в наступившей тишине стало слышно, как завывал ветер в дырявой кровле. Я вышла на промерзший асфальт, и на лицо упали первые снежинки — маленькие, одинокие, как я сама в этой бетонной пустыне. Ржавые балки завода вздымались к свинцовому небу, словно скелеты доисторических чудовищ. В тусклом свете уцелевших фонарей плясали зловещие тени.
— Куда он тебя привез? — в ухе раздался сдавленный, почти беззвучный голос Марка.
Я медленно обвела взглядом гигантские, почерневшие корпуса и ржавые трубы, застывшие в немом крике.
— Это… заброшенный завод? — прошептала я, и эхо унесло мой голос вглубь той железной могилы.
— Бывший металлургический, — тут же пояснил капитан Дорофеев, и в его голосе слышалось что-то личное, горькое. — У меня там батя работал.
Ледяной ком страха сдавил горло, когда Глеб вышел из машины. Он с грохотом захлопнул дверь, спрятал руки в карманы и молча, не двигаясь, уставился на меня. Его взгляд был тяжелым и испытующим, будто он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла. В нем читалось не просто недоверие — что-то более глубокое, какая-то внутренняя борьба и жестокая обеспокоенность.