И тогда Олег... рассмеялся.
Это был нечеловеческий, раскатистый хохот, который разорвал тишину, словно клочья ткани. Он запрокинул голову, и его смех эхом отдавался в ржавых балках завода, издеваясь над нами, над моей болью, над смертью Алисы.
— По-го-ди... — сквозь смех выдохнул он, и на его глазах выступили слезы — но не от горя, а от дикого, истерического веселья. — Так... все это время... ты была в курсе?
Его смех резко оборвался. Улыбка исчезла с лица, будто ее и не было. А на смену ей расплылась другая — хищная, торжествующая, полная осознания и странного, извращенного восторга.
— Ты... больная, — тихо произнес он, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, почти детская растерянность. Он смотрел на меня, будто видел впервые. — Ненормальная. Ты всё знала. Всё знала и молчала.
Он сделал шаг ко мне, и его глаза загорелись холодным огнем.
— Специально познакомилась со мной? Вышла за меня? — он покачал головой, и на его лице застыла гримаса отвращения и... уважения? — Ты черствая сука. Как... как я не заметил этого раньше?!
В его словах не было отрицания. Не было попыток оправдаться. Было лишь леденящее душу признание в том, что он наконец-то увидел во мне равного. Такого же монстра, как и он сам. Игра вышла на новый уровень.
В миниатюрном наушнике раздался оглушительный взрыв нецензурной брани. Дорофеев и Громов, казалось, соревновались в красноречии, их голоса сливались в яростный, бессильный рев. Но для меня они были всего лишь фоновым шумом, доносящимся из другого мира.
— Какого, блин, хрена?! — недоуменно бросила Ржевская.
Весь мой мир сузился до Олега. До его лица, на котором сменялись тени осознания, будто он наконец-то прочитал мелкий шрифт в договоре, который подписал три года назад.
— Ты кто, блять, такая?! — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, полный невероятной ярости и боли. — Ты втерлась ко мне в доверие. Я же… я же любил тебя как… — он задохнулся, и в его глазах мелькнула тень того самого наивного мужчины, каким он иногда бывал. — Как мальчишка! Доверял тебе всё.
Он сделал шаг ко мне, и его взгляд, горячий и тяжелый, скользнул с моих светлых волос до кончиков туфель, оценивая, перепроверяя каждый знакомый изгиб.
— Ты — чудовище, — выдохнул он, и в его голосе звучало не отвращение, а нечто иное. Почти… благоговение перед масштабом обмана. — Чудовище в облике… — он снова оглядел меня. — В облике ангела. Ты… хоть ты и выглядишь, как все они… но ты…
Он не договорил. Слова застряли у него в горле. Но в его взгляде было всё: горькое осознание предательства, дикое, невольное восхищение моим «талантом», ярость и чертовски много чего еще, что не поддавалось определению.
И все, что я испытала в тот момент, стоя перед ним в промерзшей пустоши завода, — облегчение. Чистое облегчение, пронзительное, до слез.
Он увидел. Наконец-то увидел меня. Не свою милую, покорную невесту. Не хрупкую куклу. А того монстра, которым я сознательно стала ради той встречи. Тяжесть трех лет лжи, притворства и ненависти внезапно слетела с плеч. Больше не нужно было играть. Не нужно было улыбаться, целовать его, делать вид, что не знала. Правда, уродливая и страшная, вырвалась на свободу и витала между нами в морозном воздухе. Я больше не была его жертвой. Я была его судьбой. И он это наконец понял.
— Анфиса… — за спиной раздался дрожащий испуганный голос подруги. — Пожалуйста, поехали отсюда.
Я даже не обернулась. Уехать — слишком просто. Даже несмотря на то, что у следствия набралось уже достаточно доказательств вины Власова…. Я еще не довела игру до конца. Не сводила с него ледяного взгляда. Намеревалась выжать из него последние капли правды, которые он хранил даже от самого себя.
— Зачем? — мой голос был ровным и неумолимым. — Почему ты сменил имя после интерната?
Олег медленно повернул голову. Ухмылка сползла с его лица, сменившись странной, отрешенной серьезностью. Он смотрел куда-то сквозь меня, в свое прошлое. Некоторое время он молчал, будто перед его глазами проносились картины из прошлого. Я уже не надеялась на ответ, как вдруг…
— Это как глоток воздуха, — тихо начал он, и в его голосе впервые не было ни сарказма, ни игры. — Шанс начать все с начала. Без привязки к месту, где тебе... сломали душу. Я бы и дату рождения сменил… вот только это невозможно, как бы не старался, — пауза. — Дима Краснов... этот мальчик был жертвой. Ссыкуном. Изгоем, об которого все вытирали ноги. Он был тем, кого били, унижали и за чью судьбу никто не держался. За него никто не заступался. Его существование было клеймом. Я чувствовал его запах — запах страха, немощи и чужой жалости. Он был грязным.