Смотреть на него больше не было сил. Не сказав ни слова, я развернулся, рванул к двери и выпрыгнул из фургона в колючий морозный воздух. Тяжесть табельного в плечевой кобуре была единственным утешением.
— Вы че, блять, все с ума посходили?! Куда скатилась операция?! — майор все еще орал из фургона, его голос терялся в завывании ветра. — Какие еще экспертизы и родственники убийц?!
— Че встали, как столбы опорные? — крикнул Дорофеев фургону с СОБР. — Живо за ним! Пора задержать этого ублюдка, пока он не перестрелял там всех.
Я уже бежал по снегу, не оглядываясь. В ушах стоял гул, а перед глазами — цифра 3.5%. И лицо Матвея, этого улыбчивого гада, который вышел «покурить» и не вернулся. Он был там. С ней. Игра вступила в финальную, смертельную фазу.
Я рванул за угол цеха и замер, оценивая обстановку за долю секунды. Глеб Ермаков сидел, спиной прислонившись к колесу белой BMW Кристины, его лицо было бледным, он стонал и сжимал окровавленное бедро. Кристина с дрожащими руками и слезами на глазах пыталась наложить ему импровизированную повязку из своего шарфа. Кто в него стрелял?
Но мое внимание приковала другая сцена. Олег Власов медленно приближался к Анфисе с «макарычем» в руках. Теперь понятно, кто стрелял в Ермакова. Нетрудно было догадаться, откуда Власов взял настоящее оружие… Наверняка, «родственник» одолжил для самообороны.
В его глазах плясали отблески уличных фонарей, смешивая животную ярость с чем-то еще, более первобытным и отвратительным — с вожделением. Он наклонился к уху Анфисы, и его шепот, полный ядовитой сладости, донесся до меня:
— Я помню, как она стонала. Не от боли, от удовольствия. Как извивалась подо мной, кричала мое имя. Там… в машине. Она была очень даже не против.
Анфиса не отпрянула. Она медленно подняла на него взгляд, и я, не видя ее лица, был почти уверен, что на нем застыла не ярость, а нечто более страшное — ледяное, безмолвное бешенство. Ее рука плавно скользнула в сумочку и вынырнула, сжимая черный металл. У меня похолодело в висках. Пистолет. Травмат? Откуда?!
Она наставила дуло ему в висок.
— Помнишь, как ты учил меня стрелять? — ее голос был низким и хриплым, будто пропущенным через крошку стекла. — Пришло время опробовать мои навыки.
Господи, она действительно собиралась это сделать. Хладнокровно. Как палач.
— Стащила детскую игрушку из моего сейфа и возомнила себя метким стрелком? — усмехнулся Власов, но его улыбка была натянутой, а в глазах скользила растерянность. Он не ожидал такого.
Ответом был резкий, отточенный щелчок снятия с предохранителя. И тут же — оглушительный выстрел. Олег даже не успел дрогнуть. Пуля ударила ему в плечо, и он отшатнулся с подавленным стоном, хватаясь за рану. В его глазах плясали отголоски ярости и… удивления. Он продолжил здоровой рукой удерживать пистолет, но не наставлял его на Анфису. Все еще не хотел ее ранить?
— Еще одно слово про мою сестру, — ее голос не дрогнул ни на йоту, — и следующий выстрел разорвет твои яйца. Заодно проведем эксперимент, насколько эта детская игрушка уничтожит твои…
— Анфиса, что ты делаешь?! — истерично вскрикнула Кристина сквозь слезы, но Ростовецкая будто не слышала. Она была в другом измерении — измерении мести. — Прошу тебя, поехали! Глебу нужна помощь!
— Ты больная сука! — прохрипел Власов, шагнув назад от нее как от чумы.
Она в это время одной рукой набирала что-то в телефоне, не спуская с него пистолета. Потом подняла экран, наведя камеру на его искаженное болью лицо.
— Ты хотел ребенка, дорогой? — ее слова падали, как ледяные глыбы, а на губах заиграла издевательская усмешка. — Хочешь взглянуть на своего сына? Нет? А он хочет посмотреть тебе в глаза. Взглянуть на то чудовище, что породило его.
— Какой еще, к черту, сын?! — в его голосе прозвучала дикая растерянность.
Она развернула экран в его сторону.
— Забыл, с чего все началось? С кого все началось… Узнаёшь в нем ее черты?
Власов побледнел, как снег вокруг. Он вглядывался в экран, часто-часто моргая, будто пытаясь стереть кошмар.
Пару минут глухой тишины.