Время спрессовалось в один тяжелый, липкий ком. Я видел, как белеют костяшки пальцев Матвея на горле Анфисы. Видел, как ее глаза начали закатываться от нехватки воздуха. Мой собственный пистолет был наведен на него, но мушка плясала перед глазами. Выстрелить? Рикошет, контузия, или, что хуже всего, он рефлекторно сожмет пальцы и сломает ей шею. Промедление смерти подобно. Бежать к нему? Не успею.
Адреналин ударил в голову, затуманивая все, кроме одной цели — освободить ее горло. Мозг, привыкший к расчету, отключился. Сработали инстинкты. Я поймал мушку на его правой руке, которая сжимала табельное. Выстрел.
Грохот был оглушительным. Пуля, выпущенная с близкой дистанции, насквозь пробила его предплечье. Матвей вскрикнул — не от боли, а от шока, от дикого, животного удивления, что его железная хватка может быть так легко сломлена. Его пальцы рефлекторно разжались.
Анфиса, освобожденная, рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух, давясь кашлем. Матвей, схватившись за простреленное предплечье, из которого хлестала кровь, инстинктивно разжал другую руку. Табельный пистолет с глухим стуком упал в снег. Отлично. В него еще ни разу не стреляли. Какого-то зеленого агента послали спецслужбы.
И тут же, как из-под земли, вынырнула Кристина. В ее глазах горела та самая ярость, что секунду назад делала ее беспомощной. Она подскочила, подобрала оружие и, срывающимся от ненависти голосом, крикнула:
— Не двигаться, ублюдок!
Она целилась в него, и теперь ее руки почти не дрожали.
Я был уже рядом. Матвей, обезумев от боли и ярости, попытался нанести удар здоровой рукой. Грязный, нескоординированный взмах. Я уклонился, ловя его руку на себя, и с силой вдавил пальцы в его кровоточащую рану. Он застонал, его тело скрутилось от шока. Я притянул его к себе, приставив ствол своего пистолета к переносице. Запах пороха, крови и его пота ударил в нос.
— Рассказывай, — прошипел я ему прямо в ухо, голос был низким и звериным, не оставляющим места для споров. — Пока я считаю до трех. Что Власов перевозит в фурах? Один...
Он пытался вырваться, но моя хватка и боль в ране парализовали его.
— ...Два...
— Наркота! — его голос сорвался на визгливый крик, продиктованный страхом и болью. — Мефедрон! В ящиках с двойным дном! Менты в доле! Все! Все, блять! Это все, что я знаю!
— На кой хер ФСБ сдался барыга? — с сомнением процедил я, надавливая на рану еще сильнее.
— Масштаб большой! Сбывал в Москву и Питер. Там через Беларусь и в Европу. В Казахстан через Барнаул и в Китай через Благовещенск! Всё СНГ в деле. Пути налажены. Все это время мы выходили на его сообщников!
Его признание, вырванное болью и страхом, повисло в морозном воздухе. Кристина, бледная как полотно, все еще держала пистолет, дрожащими руками наставив его на Краснова. Анфиса сидела на снегу, обхватив свое горло, в ее глазах стояла пустота, в которой плескалась целая вселенная боли. А Олег... Олег смотрел на все это, и по его лицу расползалась та самая, мерзкая, самоуверенная ухмылка.
И тогда он заговорил. Его голос был тихим, интимным, словно он делился со мной каким-то грязным секретом, предназначенным только для нас двоих.
— А я ведь знал, что ты ее трахаешь, — начал он, и его глаза блеснули отвратительным огоньком.
Поразительно. Его племянник только что сдал его с потрохами. Выдал всю схему, налаженную годами. Его жена загнала его в тупик, вынудив из него признание. А он… озабочен лишь тем, что мы с Анфисой переспали. Что его куклу… Его идеальную куклу, словно вещь, трогал кто-то другой…
— Я представлял это... пока душил тех девчонок. Они все были с ее лицом... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и его грязный взгляд скользнул по Анфисе. — Особенно твоя сестренка. Она так похоже хрипела... Была такой пластичной, податливой, так сладко стонала… Та малышка была лучше тебя… да. До сих пор помню ее сладковатый запах. До сих пор вспоминаю…
Я даже не слышал, что он говорил дальше. Что-то внутри меня щелкнуло. Треснуло. Разрушилось.
Это был не гнев. Гнев — это что-то горячее, огненное. То, что поднялось из глубины моего существа, было холодным, тяжелым и абсолютным. Холодной яростью, которую я копил все эти месяцы. За каждую жизнь, которую он отнял. За каждую слезу Анфисы. За попранную справедливость и за то, что этот ублюдок посмел прикоснуться к ее памяти, к памяти ее сестры своим гнилым языком.