Не помню, как оказался рядом с ним. Я не бежал. Просто возник перед ним, как призрак возмездия. Рука сама сжалась в кулак и с силой, вобравшей в себя всю ненависть, врезалась ему в лицо. Я услышал глухой хруст и почувствовал, как его ухмылка распалась под моими костяшками.
Он с грохотом рухнул в снег, и я был уже на нем. Он не сопротивлялся, будто наслаждался избиением. Я не бил его как соперника. Бил его как убийцу, психопата. Как вещь. Второй удар. Третий. Кровь заалела на белом снегу, все как он любил. И это зрелище не вызывало отвращения. Оно было... правильным.
И тут я остановился.
Дыхание рвалось из груди горячими клубами пара. Костяшки на руках были содраны в кровь, по губе текло — я, должно быть, прикусил ее сам, не чувствуя боли. Поднялся с него, с этой трясущейся, хрипящей груды плоти. И в этот момент понял. Понял, что остановился не потому, что меня кто-то дернул за руку. Я остановился сам. Потому что я — не он. Потому что я — закон. И мое дело — не казнить, а предать казни по закону.
Мой взгляд сам нашел Анфису. Она все так же сидела на снегу. Но в ее глазах не было ни страха, ни шока, ни благодарности. В них было ледяное, безмолвное удовлетворение. Словно это избиение было не вспышкой моей ярости, а закономерным финалом ее плана. Еще одной фазой казни.
Я отвел взгляд и ощутил, как по спине пробежал холодок. А после крикнул в сторону замаскированных в лесу оперативников, голосом, сиплым от напряжения, но полным неоспоримой власти:
— Взять его!
Как по волшебству, из темноты ринулись тени в черной форме. Бойцы СОБРа, замаскированные меж деревьев и послушно ожидающие приказа, обрушились на них. Олега и Матвея с силой прижали к снегу, скрутив руки за спину стальными браслетами.
Я отступил на шаг, переводя дух. Дело было сделано. Правда, уродливая и кровавая, была вырвана наружу. Ценой пули, крови и навсегда изменившейся жизни одного человека, который сидел на снегу и смотрел на меня.
Подошел к Олегу, которого два оперативника прижали к мерзлой заснеженной земле. Из носа и изо рта струилась кровь. Он харкался ею, рисуя на снегу свои последние кровавые мазки. Его руки были грубо заломлены за спину стальными браслетами.
Прочистил горло. Голос прозвучал хрипло, но абсолютно четко, как и на сотнях других задержаний, но с горечью на этот раз лично для меня:
— Гражданин Власов Олег Вячеславович, вы задержаны по подозрению в совершении ряда особо тяжких преступлений, предусмотренных статьями 105, 131, 132 Уголовного кодекса Российской Федерации — убийство, изнасилование, насильственные действия сексуального характера... а также статьей 228.1 — сбыт и распространение наркотических средств в особо крупном размере. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.
Из тени фургона медленно вышел Громов. Майор подошел, его лицо было невозмутимым. Он остановился передо мной и несколько раз, не спеша, похлопал в ладоши. То ли саркастически, то ли с искренним, холодным уважением.
— Поздравляю, майор, — произнес он безразличным тоном. — Дело почти закрыто. Жаль, что некоторые нити так и остались... не распутанными.
Он имел в виду своих «ментов в доле». Но сейчас это уже не имело значения. Я повернулся к Анфисе, которая, дрожа, сидела на снегу. Главное, что она была жива. А распутывать этот клубок предательств и коррупции будут уже спецслужбы.
В глазах Власова сверкнул опасный огонёк.
— Вы пожалеете об этом! Вы еще не знаете, какие у меня связи! Все схвачено и продумано на десять шагов вперед!
Он попытался дернуться, но капитан Дорофеев, не меняясь в лице, грубо поставил ботинок ему на голову, вжимая щеку в кровавый снег.
— Ты у меня после слоника по-другому заговоришь, — процедил он сквозь зубы, беззлобно, с какой-то даже хозяйственной усталостью.
В наступившей тишине шаги прозвучали отчетливо. Злата, все это время стоявшая в стороне, уверенно подошла к Олегу. Ее движения были выверенными, почти хирургическими. Не говоря ни слова, она закатала рукав его куртки, обнажив запястье. На смуглой коже правой руки проступил старый, уродливый опечаток прошлого.