— Ожог. Как и было в показаниях последней жертвы. Все сходится. Это он, — хмуро констатировала она, отходя в сторону.
И тут ее взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по мне, а затем по Анфисе. Всего на секунду. Но в нем было все — профессиональное удовлетворение, едкая обида и безмолвное обвинение: смотрите, кто здесь нашел настоящие улики, пока вы двое играли в опасные чувства. Она развернулась и отошла к машине, оставив в воздухе висеть горьковатый привкус ее правоты.
Я подошел к Анфисе, все еще сидящей на снегу, и протянул руку с окровавленными костяшками.
Она молча позволила помочь себе подняться. Я оглядел ее лицо — бледное, в царапинах, с синяком, уже проступающим на виске. Глаза, огромные и пустые, смотрели куда-то сквозь меня. Рука сама потянулась поправить сбившиеся волосы, стряхнуть с ее плеча снег. Но я сдержал порыв, опустив руку вдоль тела. Любой жест, любая тень участия сейчас были бы на виду. У Дорофеева, у бойцов, у Златы.
— Тебе нужен врач, — сказал я голосом, лишенным всяких интонаций, констатируя факт. Только факт.
Она лишь медленно покачала головой, обхватив себя за плечи, и отвела взгляд в сторону уводимого Олега. И в этой ее тишине было больше вопросов, чем во всех криках Власова.
Кристина, вся в слезах и дрожащими руками, беспомощно металась рядом с Глебом, пока фельдшеры ловко укладывали его на носилки. Лицо юриста было землистым, губы бескровными, но в глазах тлела искра — не то боли, не то осознания всей глубины предательства.
— Я с тобой! — выдохнула Кристина, хватая его за руку, и пошла рядом, не оглядываясь на Анфису, на меня, на весь этот кошмар.
Второй фельдшер, молодой парень с усталым лицом, приблизился к Анфисе.
— Вам тоже нужно в больницу, осмотреть ушибы, — мягко, но настойчиво сказал он.
Она кивнула, беззвучно, и поплелась за ним, закутавшись в свое легкое, не по сезону, пальто. Казалось, она хотела поскорее уйти из этого места. Предложи я ей в тот момент поехать в СИЗО, она бы не отказалась. Не оглянулась ни разу. Ее спина, прямая и неестественно напряженная, говорила красноречивее любых слов — она отгораживалась. От всего.
Власова и Краснова уже затолкали в служебные машины. Дорофеев, тяжело дыша, отдавал распоряжения операм. Злата, демонстративно не глядя в мою сторону, что-то писала в планшете, ее профиль был остер и холоден. Смирнов уже заполнял какие-то бумаги.
И вдруг наступила тишина. Машины с воем уехали, люди разошлись. Я остался один посреди промерзшего пустыря. Снег был измят, истерзан шинами и сапогами, кое-где проступали алые пятна — кровь Глеба, Олега и Матвея. В воздухе висел едкий шлейф выхлопных газов, пороха и чего-то еще — человеческого страха, горя, злобы.
Я провел рукой по лицу. Усталость накатывала тяжелой, липкой волной. Дело закрыто. Маньяк пойман. Сообщник обезврежен. Идеальный результат. Карьера спасена, можно отчитываться перед Москвой.
Но внутри — пустота, выжженная земля.
«Все схвачено и продумано на десять шагов вперед». Слова Власова, брошенные в лицо, отдавались в ушах назойливым эхом. Он не блефовал. Эта спесь, эта уверенность... За ним стояла система. Система, в которой Матвей Краснов был не неудачным оперативником, а агентом ФСБ. Система, готовая закрывать глаза на трупы ради «больших дел». И мы, СК, были для них лишь досадной помехой, которую удалось нейтрализовать.
Я посмотрел на темный силуэт завода, на ржавые балки, упирающиеся в свинцовое небо. Здесь Анфиса, которая три года носила в себе эту боль, эту ненависть. Играла роль, лгала, шла на страшный риск, став приманкой.
Я помог ей встать. И не посмел дотронуться. Следователь и потерпевшая. Протокол и человечность. Где была та грань, которую я готов переступить? Или уже переступил, позволив себе чувствовать больше, чем должен?
Глубокий вдох. Морозный воздух обжег легкие. Дело не закрыто. Оно только началось. Поймать исполнителя — это лишь срезать верхний слой торта. Настоящая битва ждала впереди. Битва с теми, кто прикрывал Власова. С теми, для кого человеческие жизни — разменная монета.
Я повернулся и пошел к фургону, где Дорофеев и Смирнов ждали меня. Шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Впереди был рапорт, допросы, объяснения с Громовым, Шмелёвым и Москвой.
Глава 65