Следственный изолятор. На следующий день.
Сквозь запотевшее стекло смотрового окна Власов казался спокойным, почти расслабленным. Врачи подлатали пулевое ранение на плече — ту самую метку, оставленную Анфисой. Но лицо его украшали свежие ссадины — визитная карточка Дорофеева. Капитан сидел напротив, дыша на него тяжелым, насыщенным злобой дыханием.
Я вошел в кабинет, где за столом уже сидели Громов и Злата. Воздух был густым, пропитанным вчерашним напряжением и свежей бумажной пылью.
— Ну что, герой, — начал Дорофеев, постукивая толстыми пальцами по столу. — Готов рассказывать, как девочек убивал?
Власов медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Дорофееву, по Громову, задержался на Злате с неприкрытой гадливостью и наконец уперся в меня. На его губах расползлась знакомая, наглая ухмылка.
— С чего бы это? Я бизнесмен. Пострадавший. Меня на собственной свадьбе пытались задержать, а теперь незаконно удерживаете. Мои адвокаты уже…
— Твои адвокаты сейчас сами вспоминают, как звали их первую учительницу, — хрипло перебил Дорофеев. — Заткнись и слушай.
Я подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя на него сверху вниз, руки в карманах.
— Мы нашли твой тайник на складе, Олег Вячеславович, — сказал я ровным, бесцветным голосом. Тот самый, что дала мне Анфиса. — Твои трофеи — студенческие нескольких жертв. Акимова Алина, Жданова Анна, Серебрянникова Наталья, Потапова Елена и… Ростовецкая Алиса. И это еще не все твои жертвы. Припоминаешь?
Он не моргнул. Ухмылка стала лишь шире.
— Следствие будет долгим, — с сладковатым ядом произнес Власов. — Столько экспертиз, столько нюансов… Кто знает, что может случиться за это время. Бумаги потеряются, свидетели передумают. Всякое бывает…
Злата, сидевшая с каменным лицом, резко подняла на него взгляд.
— Вы действительно считаете, что можете отшутиться? У нас есть вещественные доказательства с мест преступлений. Ваша ДНК.
— Моя? — он фыркнул. — Весь Иркутск знает, каким «образцовым» следствием у вас славится капитан Дорофеев. Кто знает, откуда эти улики на самом деле.
Капитан аж побагровел, сжимая кулаки. Громов кашлянул, одернув старшего оперативника.
Я медленно вынул руки из карманов и уперся ладонями в стол, наклоняясь к Власову. Наше с ним отражение исказилось на глянцевой поверхности стола.
— Я понимаю, Олег. Ты привык играть в умного. Прятаться за деньгами, связями, чужими спинами. Думаешь, это шахматы, где у тебя все просчитано, — я сделал паузу, глядя ему в глаза. — Будем соревноваться, чье слово острее?
Он замер. Ухмылка сползла с его лица, сменившись настороженным, изучающим взглядом. В кабинете повисла тишина.
— Твое слово — это шепот в камере, — продолжил я, не отрывая взгляда. — А мое — тридцать восемь томов уголовного дела, которые лягут на стол судье. Это показания твоего племянника, который поет, как соловей, пытаясь спасти свою шкуру. Это показания свидетелей, улики, которые мы уже нашли, и те, что найдем. Ты думаешь, тебя отмажут? Тот, кто тебя прикрывал, уже ищет новую пешку. Ты отработанный материал, Власов. И единственное, что тебе светит — это пожизненное в колонии строгого режима. Где твои деньги и связи ничего не будут стоить.
Я заметил, как капля пота выступила у него на виске и медленно поползла вниз. Его уверенность трещала по швам. Он сглотнул, впервые за весь допрос не находя, что сказать.
— Допрос окончен, — раздался мой спокойный голос. — Увести.
Он еще не был готов рассказывать. Впереди предстояли долгие недели допросов.
Конвоир потянул его за локоть. Власов поднялся медленно, с неохотой, его движения были неестественно плавными, как у хищника, знающего, что добыта никуда не денется. У самой двери он остановился, заставив конвоира замереть, и обернулся. Его взгляд уперся в меня. На его губах расползлась плотоядная, откровенно грязная улыбка. Улыбка человека, который хочет дотянуться до самого больного.
— Скажи, майор... — произнес он тихим, интимным тоном, будто делился секретом. — Тебе понравилось трахать мою жену?
Воздух в кабинете вымер. Дорофеев застыл, Злата резко подняла голову, ее глаза сверкнули. По спине пробежали мурашки, а в висках застучала кровь. Горло пересохло, и я непроизвольно, почти незаметно сглотнул. Но лицо осталось каменной маской безразличия. Ни единой мышцы не дрогнуло.