Громов невозмутимо кашлянул в кулак, разрывая напряженную тишину:
— Власов, хватит клоунады.
Но тот не сводил с меня глаз, его ухмылка стала еще шире. Он поймал мой сдержанный спазм и наслаждался этим. Я медленно, с тяжелым скрипом, сжал челюсть так, что заныли скулы. Не отвечая, проводил его тяжелым, обещающим взглядом. Взглядом, в котором не было ни смущения, ни гнева — лишь ледяная уверенность, что его судьба уже решена.
Дверь захлопнулась, унося его ухмылку. В наступившей тишине я продолжил смотреть на металлическую поверхность стола. Адреналин сменялся холодной, методичной яростью.
Воздух в моем бывшем кабинете был спертым, пах дешевым кофе и всеобщей усталостью. Мы вошли — Злата, Дорофеев, Смирнов и я. Громов, уже восседая за своим столом, смотрел на нас с видом хозяина, вернувшегося в свои владения после краткого отсутствия.
Его взгляд, масляный и довольный, остановился на мне.
— Ну что, Одинцов, — начал он, растягивая слова. — Неплохо поработал. Жаль, что ты забыл, что все еще формально в отпуске, — он ухмыльнулся, делая паузу, чтобы все оценили его «остроту». — Так что, выходит, все оперативные решения и успешный итог — заслуга оперативной группы под моим началом. Неловко вышло, Марк Александрович.
Я не стал садиться. Подошел к стенду с папками, сделав вид, что искал что-то среди бумаг. Голос мой прозвучал ровно, без тени сомнения.
— Не беспокойтесь, товарищ майор. Начальство в Москве, ознакомившись с материалами, поспособствует тому, чтобы в табеле учета за эти дни появилась отметка «исполнение служебных обязанностей в особых условиях», а не «отпуск». Уверен, они оценят, как именно было закрыто дело федерального масштаба. Со всеми нюансами.
В кабинете повисла напряженная тишина. Дорофеев хмыкнул, откровенно наслаждаясь тем, как Громов раздраженно потер переносицу. Смирнов тактично изучал узор на линолеуме. И тут, словно желая добить, вступила Злата. Она с вызовом сложила руки на груди, облокотилась о косяк двери, и на ее губах заиграла ядовитая ухмылка.
— Ладно, с твоим формальным статусом разберутся, — начала она, глядя на меня в упор. — Сейчас и Ростовецкую пришьют к делу. Она далеко не жертва, Марк. Она — сообщница. Она знала, молчала, вышла за него замуж. Ей наверняка светит срок по 316-й. И ты на это никак не повлияешь.
Я сжал челюсти, продолжив перебирать папки. Каждая мышца была напряжена. Но когда я заговорил, голос был холодным и методичным, как на допросе.
— Во-первых, — сказал я, не глядя на нее, — ее статус — «потерпевшая» по делу о похищении и покушении на убийство Масленниковым. Это уже многое определяет.
Я с видом прокурора отложил одну папку и взял другую.
— Во-вторых, явка с повинной. Она добровольно явилась в СК в день задержания Власова и дала подробные показания, которые легли в основу оперативной разработки.
— Она три года молчала! — парировала Злата.
— В-третьих, — продолжил я, будто не слыша ее, — активное способствование раскрытию преступления. Она согласилась на роль приманки в операции, утвержденной лично полковником Шмелевым. Рискуя жизнью, она вывела преступника на явку с поличным. Без нее у нас не было бы ни признания Краснова, ни выхода на схему с наркотиками.
Я, наконец, повернулся к ним, уперев руки в стол.
— В-четвертых, мотив. Ее действия были продиктованы не корыстью, а желанием добиться правосудия для сестры, убитой Власовым, в условиях системного сбоя органов, в которые она обращалась и которым не доверяла. Это не оправдывает молчание, но это — мощнейшее смягчающее обстоятельство. Любой судья это учтет.
Я посмотрел прямо на Злату.
— И, наконец, в-пятых, общественный резонанс. Представьте заголовки: «Жертва подражателя арийского маньяка, потерявшая сестру и помогавшая его обезвредить, получила срок». Общественность и СМИ взбунтуются. Прокуратура и суд этого не допустят. Дело против нее если и возбудят, то исключительно для галочки. Чтобы потом с треском закрыть.
В кабинете снова стало тихо настолько, что были слышны приглушенные звуки улицы сквозь закрытые окна. Злата отвернулась, ее ухмылка исчезла, сменившись раздражением. Она все понимала, но не хотела с этим мириться.