И вдруг осознала: мне не нужно было притворяться. Не нужно было подбирать слова, скрывать взгляд, контролировать каждую эмоцию, чтобы не выдать себя. Они знали. Знали всё. Про Олега, про Алису, про три года лжи. И они всё равно были здесь. Сидели рядом, шутили и смотрели на меня не с жалостью, а с пониманием. Это осознание было таким непривычным, почти пугающим. Я могла быть собой. Разбитой. Уставшей. Больной. И меня никто не осудит.
Разговор как-то сам собой иссяк. В палате повисла комфортная тишина. Глеб посмотрел на меня, и его взгляд стал серьезнее.
— А как... продвигается дело? — спросил он осторожно, будто в нашем кругу эта тема была под строжайшим запретом.
Я перевела взгляд на заоконную серость, на голые ветки деревьев, качающихся за стеклом.
— Марк готовит материалы для передачи дела в суд, — так же тихо ответила я.
Я уловила, как Кристина и Глеб переглянулись. Но продолжала смотреть в окно, и слова сорвались сами, тихие и тоскливые.
— Скажи… Ты на самом деле не знал об махинациях Олега? О том, что он перевозит? — осторожно спросила я.
— Никто из наших дальнобоев не знал об этом. Он лично контролировал все фуры, которые были напичканы наркотой и следовали по определенным маршрутам. Это я только сейчас понимаю. А тогда просто думал, что он чересчур обеспокоенный начальник, — ответил Глеб, пожав плечами. — Документы фирмы все были чистые и прозрачные. Я лично контролировал все. Теперь ее ликвидируют…
— Прости, что подозревали тебя, — тихо извинилась я, опустив взгляд.
— Это ты извини, что тогда поступил так с тобой… — стыдливо произнес он, опустив взгляд на одеяло.
— Ой, да ладно вам… Я сейчас разрыдаюсь! — с сарказмом ответила Кристина, закусив яблоко. — Хорошо, что мы все живы и здоровы… Ну, почти. Не считая этого калеки.
— Эй, я уже скоро смогу ходить! — в шутку оскорбился Глеб.
Я встретилась с их взглядами — полными молчаливой поддержки. И снова улыбнулась. На этот раз почти искренне. Потому что впервые за долгие годы мне не нужно было ничего объяснять. Они всё понимали без слов.
***
Я услышала стук в дверь и почему-то сразу поняла, что это он. Сердце заколотилось в горле, предательски и громко. Открыв, увидела его на пороге — в том же черном пальто, и от этого он казался каким-то чужим и бесконечно родным одновременно.
— Заходи, — выдавила я, голос мой прозвучал хрипло.
Марк переступил порог, и воздух в прихожей мгновенно сгустился, стал тягучим и сладким, как мед. Он пах ветром, морозом и чем-то неуловимо своим, знакомым. Мы стояли и молча смотрели друг на друга, и эта тишина была громче любого крика. Он не смотрел на меня, его взгляд скользил по стенам, по полу, по дверному косяку — куда угодно, только не на меня. А я не могла оторвать от него глаз. Он был таким же изможденным, каким запомнился мне в последнюю встречу неделю назад. И дико, до боли знакомым.
— Чай? — спросила, просто чтобы сказать что-то, чтобы разорвать это невыносимое молчание, в котором слышалось только одно: я скучал, я скучала…
— Нет. Спасибо, — он ответил глухо и остался стоять посреди кухни, словно вкопанный, засунув руки в карманы брюк. Марк переминался с ноги на ногу, как нашкодивший школьник, пойманный на месте преступления. И в этой его неуверенности было столько тоски, что к глазам подступили слезы.
Я отвернулась, чтобы скрыть дрожь в руках, и принялась бесцельно переставлять кружки на столе. Каждая клеточка моего тела помнила его прикосновения. Эта кухня, квартира, всё было пропитано памятью о той единственной ночи, когда мы позволили себе быть просто мужчиной и женщиной. Когда стена между нами окончательно и бесповоротно рухнула. А теперь мы снова возвели её, выше прежней, и она болезненно давила на грудь, словно надгробная плита.
— На следующей неделе я передам дело в суд, — наконец произнес он, все так же глядя в пол. — Первое заседание состоится через месяц. Тебя вызовут.
Я кивнула. Еще одна пауза, еще более тягостная. Он сделал шаг, потом еще один, прошелся до окна и обратно. Напряжение росло, как натянутая струна, готовая лопнуть.