— Ты на меня сердишься? — сорвалось у меня, тихо, почти шепотом. Я не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах подтверждение своих страхов. — За все… что скрывала с самого начала.
Марк резко остановился и наконец поднял на меня взгляд. В его серых, обычно до жути холодных глазах, бушевала буря. В них не было гнева. Лишь усталость, растерянность и та самая тоска, что грызла и меня.
— Я не ребенок, не ношу обиду в кармане, — его голос прозвучал низко, с хрипотцой. Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Все нормально.
Но в его словах не было облегчения. Была лишь констатация факта. Да, все нормально. И все ужасно. Потому что между нами все еще стояло уголовное дело, его должность, моя роль и призрак Олега.
Он снова заерзал, провел рукой по волосам, сбивая их еще больше.
— Анфиса, то, что произошло тогда между нами... Я следователь. Я не имел права...
— А я имела право выходить замуж за убийцу своей сестры? — перебила я, и голос мой дрогнул. — Мы оба сделали то, чего не должны были. И я... я не жалею. Ни о чем. И о том, что произошло в ту ночь.
Он замер, и в его взгляде что-то дрогнуло. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — всю изломанную, искреннюю, увидел всю мою боль. Он сделал шаг навстречу. Я почувствовала, как перехватило дыхание, а в нос ударил до слез знакомый аромат спелого граната — первобытный, дикий, настоящий, страстный и чертовски сложный. Еще мгновение — и эта пропасть между нами могла исчезнуть.
Но он остановился, сжав кулаки.
— Пока идет суд... Любой наш контакт — это оружие в руках защиты. Они уничтожат все дело. Я не могу этого допустить.
— Знаю, — прошептала, ощутив, как по щеке скатилась предательская слеза. — Я все понимаю.
Марк стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. И так далеко, будто его отделял океан. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась та же борьба, та же невыносимая тоска.
— После суда... — начал он и замолчал, не в силах договорить.
— После суда будет видно, — закончила я за него. — Иди, Марк… И удачи.
Он кивнул. Коротко и резко. Но его рука вдруг медленно поднялась, и большой палец, грубоватый и теплый, коснулся моей щеки, смахнув одну-единственную слезу, скатившуюся по коже. Я прикрыла глаза, погрузившись в это мимолетное прикосновение. Оно длилось всего мгновение. Он убрал руку так быстро, будто того прикосновения и не было вовсе.
Я распахнула глаза, все еще ощущая на щеке жгучий след. Мы снова смотрели друг на друга, и тишина между нами гудела от невысказанных слов. Прошло несколько долгих минут, пока я, наконец, решилась. Моя рука дрогнула и поднялась. Я прикоснулась к его щеке, к колючей, чуть обросшей трехдневной щетине. Кожа под пальцами была горячей, живой. Он снова нервно сглотнул, но не оторвал от меня взгляд. Его серые глаза, обычно такие собранные и холодные, теперь пылали. В них мелькало дикое, необузданное желание — прикоснуться ко мне, вдохнуть мой запах, сжать до хруста костей, стереть ту невидимую грань, что все еще разделяла нас. Я видела ту жажду, чувствовала ее всем свои нутром.
Но в то же время видела и борьбу. Он боролся до последнего. Сжимал кулаки так, что белели костяшки, а его челюсть была напряжена до боли. Он понимал, что этот шаг, эта капитуляция не приведет ни к чему хорошему. Ни сейчас. Ни здесь.
— Я не могу, — выдохнул он, и в его голосе звучала настоящая физическая боль. — Прости.
Его рука дрогнула, будто он все же хотел снова коснуться меня, но он резко опустил ее, развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я медленно опустилась на пол, беззащитно обхватила колени руками и, наконец, разрешила себе тихо поплакать в полной тишине съемной квартиры, где остались лишь призраки нашего общего прошлого и хрупкая надежда на возможное будущее.
Эпилог
Зал суда напоминал театр, где разыгрывался финальный акт. Воздух был невероятно густым от напряжения и формальности. Майор Одинцов, застывший у прокурорского стола, был воплощением ледяной, неумолимой законности. Каждое его слово — отточенный клинок. Каждый приведенный факт — гвоздь в крышку гроба Власова. Адвокат последнего, дорогой и напыщенный, метался под этим шквалом, как мальчишка. Его уловки и ходатайства Марк парировал с такой легкостью, что это выглядело почти скучным.