С каждым его словом я все чаще вспоминала Глеба и его предупреждения о том, что следователи могут оказывать давление на допрашиваемого без присутствия юриста. А впрочем, глупо было полагать, что Одинцов окажется «не таким», не похожим на своих коллег. Глупо было полагать, что он окажется исключением.
— Вы… вы мне угрожаете? — смутилась я, изумленно захлопав ресницами. Белая ткань платья под влажными ладонями скомкалась с удвоенной силой. — Вы не в праве осуждать моего мужа! Вы… вы… — от смятения, испуга и его тяжелого, как свинец взгляда, я буквально путалась в мыслях. Слова в сознании растворялись, не успев побывать на кончике языка. — Да вы оказываете давление на меня!
— Я ни в коем случае вам не угрожаю и никого не осуждаю. И уж поверьте, далеко не оказываю на вас давление, — последовал беспрекословный ответ правоохранителя. Его колючий, холодный и самоуверенный взгляд подливал масла в огонь. — Лишь излагаю факты. Работа у меня такая.
На мгновение обессиленно прикрыла веки, попытавшись сдержать поток накопившихся слез. А после отошла от следователя как можно дальше — к единственному окну в кабинете. Я была больше не в силах сидеть на стуле, его мягкая обивка в тот момент была колючей и неровной. Пару минут в воздухе раздавались лишь непрерывные щелчки клавиатуры и компьютерной мыши: оперативник продолжал протоколировать все сказанное в том кабинете.
За окном было уже довольно темно. Мы находились на четвертом этаже здания следственного комитета, и благодаря небольшой высоте сквозь прозрачный тюль, я уловила ночные огни Иркутска. На улицах города бурлила обыкновенная жизнь. Люди наслаждались долгожданным летом, которое вскоре сменится девятимесячной зимой. Смотрела на мимо проезжавшие автомобили, и глядела на то, как сотрудники СК постепенно уходили домой, а кто-то курил возле забора за непринужденной беседой.
Смотрела на них и мысленно осознала, что тот день поделил мою жизнь на до и после.
— Мне больше нечего вам сказать, — произнесла я тихо, беспомощно обхватив себя руками, и даже не удосужилась взглянуть в сторону правоохранителей.
Стало зябко и неуютно находиться в здании следственного комитета.
— Сейчас Краснов подготовит протокол. Просьба ознакомиться с ним. Если все написанное соответствует действительности, в конце каждой страницы напишете "с моих слов записано верно, мною прочитано" и заверите личной подписью, — раздался невозмутимый голос следователя за спиной. — Копию протокола мы вам предоставим. Но имейте в виду, я вправе вызывать вас на допрос неограниченное количество раз, если в ходе расследования появятся какие-то вопросы или вскроются новые факты. Попрошу вас не покидать пределы города и по возможности отвечать на звонки.
Я не ответила, продолжив глядеть куда-то сквозь огни ночного города. Позади раздалось гудение принтера, сравнимое с двигателем самолета. Молодой оперативник проверял лист за листом, и спустя какое-то время протянул документ мне на проверку. Концентрация внимания в тот момент у меня хромала. И если еще первую страницу я кое-как прочла, то на второй слова перед глазами расплывались, буквы перемещались, а голова под конец дня стала чугунной и неподъемной.
Прочитав пару абзацев на второй странице, я вскинула уставший взгляд на следователя. Он сидел за столом напротив и что-то молча печатал на планшете. Через пару секунд наши глаза встретились: мои утомленные, растерянные, с остатками слез и размазанной тушью, и его настороженные, хмурые, непроницаемые и холодные как крещенские морозы. Едва сдерживала слезы от бессилия и боли, что колючей проволокой болезненно сковала сердце. Я жаждала взвыть пока в легких не закончится воздух, а в мыслях больше не останется места.
Так сильно желала оказаться дома в нашей теплой постели, накрыться одеялом и больше никогда не появляться в том чертовом следственном комитете. В груди стоял отчаянный крик о помощи, а в глазах мольба, чтобы меня поскорее оставили в покое. Я хотела смыть с себя тот страшный день, снять удушающий корсет, выдрать ту неуместную диадему, смыть три тонны макияжа и раствориться в ванной с успокаивающей морской солью, словно чай в молоке.
Я просто хотела домой.
На лице его, таком невозмутимом, то ли спокойном, то ли до жути равнодушном, не отобразилось ровным счетом ничего. Отчего-то тут же захотелось стыдливо опустить взгляд, словно меня застали за чем-то непристойным. Но я продолжила глядеть на него, крепко сжав челюсть, чтобы не дать волю слезам. Те немые и глуповатые переглядывания длились от силы секунд пять, пока в кабинете не раздался его тихий низкий голос: