— Черт, руки…
Вовремя опомнилась, потянувшись к детскому вязаному платочку, который без проблем скроет отпечатки пальцев. А затем взяла телефон, отодвинула чехол, где припрятала небольшой поржавевший ключик от замочка. Парочка ловких движений и плюшевый замочек открылся. Глаза встретились с черным непроницаемым пакетом, от содержимого которого в жилах стыла кровь. Я громко выдохнула, собралась с духом и взяла в руки шелестящий пакет. Заглянуть вовнутрь еще раз духу не хватило. В коробочке оставила документ, от одного взгляда на который на глаза наворачивались слезы… но он мог здорово меня подставить. Следственный комитет уже взял мои отпечатки, поэтому рисковать я была не в силах. Сначала хотела взять весь пакет целиком, но подумала, что улики могут еще пригодится. Поэтому оставила три документа в твердой обложке в пакете, остальные запихнула обратно в коробку под замок.
— Я каждый день Господа молю, чтобы моя дочь вразумилась! — жалостливо воскликнула мать. — Нельзя быть такой черствой и безразличной! Мать у тебя одна, как ты не понимаешь?!
Черный пакет запихнула в небольшой тканевый рюкзак, с которым Алиса когда-то ходила на бальные танцы. Пальцы предательски дрожали, когда я схватилась за собачку и попыталась закрыть молнию. Сразу после без разбора и наспех засунула разбросанные вещи в шкаф, намертво прикрыв банку для печенья с небольшим секретиком. Накинула на голову черный капюшон, скрывавший мою свадебную прическу, небрежно кинула сумочку Кристины в рюкзак и закинула его на плечо. Бросив последний взгляд на свадебное платье, одиноко лежавшее на моей бывшей кровати, я тяжело выдохнула. После прикрыла веки, собралась с мыслями и, отодвинув тумбочку, подпиравшую дверь, вышла из комнаты, натолкнувшись на мать в проходе.
— Лучше бы ты молилась, чтобы дочь тебя простила, — грубо выплюнула слова ей в лицо и толкнула в плечо, чтобы пройти в коридор.
— Ты… ты… да как ты! — от возмущения она начала заикаться, последовав за мной по коридору. — Да Алиса… моя Лисочка, никогда бы не посмела так разговаривать с матерью!!!
Я резко развернулась, уловив ее широкие от злости глаза — васильковые, ярко-голубые. Та единственная красивая и бесподобная вещь, что была в ней, которую она передала дочерям. Подобные бездонные глаза воспевали поэты в стихотворениях и изображали на своих картинах художники, вдохновившись их красотой. Но они не умоляли всего того, что мать натворила.
— Не смей произносить ее имя…
Мой голос прозвучал грубо, рвано. Он был сравним разве что со скрежетом металла или раздражающим скрипом ногтя по школьной доске. Полный ненависти и злобы, он морально ударил мать и подействовал куда хуже обычной пощечины. Взгляд мой метал молнии, а челюсть скрежетала от раздражения и какой-то невероятной злости, накатившей в тот момент.
Не помню, как выбежала тогда из подъезда. Не помню, как добежала до ближайшего банкомата в соседнем магазине и сняла все деньги с карты. Не помню даже, как вводила пин-код и взяла ли карту обратно, когда ее выплюнул банкомат. Дрожащие руки заказали такси в приложении. И пока оно не подъехало, не выходила из помещения с круглосуточными банкоматами, опасаясь местного контингента, и следящих ментов.
Молча плюхнулась на заднее сидение. Водитель и все остальные прохожие уже не пялились на меня так, будто у меня было три головы. Потому как находилась я в обыкновенной неприметной одежде, а не в нарядном свадебном платье посреди ночной улицы. Мужчина, чье лицо скрывалось за темнотой, спустя двадцать минут поездки, завернул на нужную улицу.
Расплатилась наличкой и вышла из машины. Меня трясло то ли от прохладного ветра, то ли от страха, когда я взглянула на высотку, состоявшую из двадцати пяти этажей. Где-то там наверху находилась квартира, в которую страшно было войти. Свет в окнах не горел, она непривычно пустовала, и от того наводила жуткую атмосферу. Сложилось ощущение, будто меня не было здесь вечность, а на деле же и суток не прошло.