Я сделала паузу, чтобы отдышаться. Несколько раз нервно сглотнула слюну, буравя взглядом стол. Руки непроизвольно потянулись к холодным оголенным плечам, и я уже пожалела, что не накинула халат поверх майки.
С каждым моим словом взгляд Одинцова становился все тяжелее. Он внимательно слушал меня, вероятно, боясь перебить.
— За пару недель до пятнадцатилетия он предпринял первую попытку… Тогда мать была на дневном дежурстве, но ситуацию спасла Алиса. Она рано вернулась из школы, и этот… этот зверь прекратил рвать на мне одежду…
Я подперла рукой лоб и громко выдохнула. Сердце разрывалось изнутри от страшных воспоминаний. Если бы оно могло кричать от боли, мужчина бы уже оглох.
— Судя по твоим отношениям с матерью, она не поддержала тебя, — предположил Марк, с опаской глядя на меня.
Складывалось впечатление, будто он боялся сказать что-то лишнее. Боялся спугнуть.
— Я не считаю ее своей матерью, — резко заявила я, крепко сжав челюсть. — Для меня это слово не имеет какое-то сакральное значение. — После первой попытки отчима, я рассказала ей, и надеялась на поддержку. Но она лишь усмехнулась моей фантазии и позвала есть борщ. Просто позвала есть борщ! — я нервно улыбнулась, впервые взглянув на следователя. Его глаза в тот момент сосредоточенно бегали по моему лицу. — Второй несостоявшийся раз помню смутно. Алиса была в школе, а мама… не помню. То ли на дежурстве в больнице, то ли ушла в магазин. Но она вовремя вернулась домой и застала в детской комнате, как этот урод раздевает меня, а сам уже был со спущенными штанами. Я была в истерике и подумала, что мать наконец встанет на мою сторону после увиденного. Поначалу так и казалось: она с матами выгнала этого зверя из нашей комнаты и устроила с ним разборки. А спустя час… она взяла меня за волосы и силком побрила практически налысо. Я не сопротивлялась. Просто стояла в холодной ванне, слышала гул бритвенной машинки и ощущала, как с каждым взмахом ее руки на ноги падали волосы. Она побрила меня как какую-то проститутку! Меня потом в школе еще полгода дразнили. Возможно — это я сейчас понимаю — она увидела во мне конкуренцию. Настолько ей был дорог этот долбанный алкаш!
Я уронила лицо в ладони, не сдерживая эмоций. Во мне говорила острая и давняя обида на мать. Прошло уже одиннадцать лет, а говорить об этом, и даже вспоминать без слез было крайне трудно. Ребенок, который сидел во мне, до сих пор никак не мог простить ее. И навряд ли когда-нибудь сделает это.
Позади раздался непрерывный свист кипящего чайника. Мы с Одинцовым впервые встретились взглядами. Я вдруг опомнилась кто передо мной сидел. По факту совершенно посторонний мне человек! Вдобавок ко всему еще и мент. Было даже чересчур непривычно откровенничать с малознакомым человеком на столь личные темы.
Лишь в тот момент заметила, что он не сводил с меня вовлеченного взгляда. Лицо его отображало негодование вперемешку со сдержанным любопытством. Взгляд мой упал на его старый продольный шрам над бровью. Где он его получил? Наверное, ловил особо опасного преступника, как в ментовских сериалах. Хотя, наверняка все было гораздо прозаично и банально. Глаза с холодным серым отливом в тот вечер сверкали по-другому, не как обычно. Он сочувствовал мне, жалел... Неужели бесчувственные следователи, повидавшие виды, умеют сочувствовать?
— Анфиса, — произнес он негромко, когда мой взгляд упал на его губы.
— А? — тут же ответила я, опомнившись.
— Чайник закипел, — сообщил Одинцов и кивнул на плиту позади меня.
— Ах, да… — растерянно пробормотала я, смахнув слезы. И, опомнившись, подскочила к плите. — Вы… то есть, ты будешь зеленый чай, черный или фруктовый? Или кофе?
Я неловко отвернулась от него, шмыгнув носом, и принялась копошиться в шкафчике с чаями. Он несколько секунд молчал, вероятно, колеблясь. Я бы тоже отказалась на его месте от чая. Вероятно, чаепитие не входило в его планы. И в целом было как-то неуместно в той обстановке. Притом, мы были не настолько близко знакомы, чтобы распивать чаи посреди ночи. Но на удивление он ответил:
— Черный чай, без сахара.