Она сидела на низкой скамье у стола, спиной к окну. Волосы, черные как смоль, были заплетены в одну густую косу. Она растирала что-то в каменной ступе, движения ее рук были точными и усталыми. Рядом на столе лежали пучки сухих трав, глиняные горшки и свернутый пергамент.
Аят замер. Вся его отточенная годами стойкость, все ледяное спокойствие испарились, оставив лишь голый, трепещущий страх. Он боялся, что она обернется и он увидит в ее глазах равнодушие. Боялся, что время стерло все. Боялся, что его надежда — всего лишь мираж.
Он постучал костяшками пальцев в притолоку. Звук был сухим, громким в тишине.
Скрежет в ступе прекратился. Она замерла. Потом медленно, очень медленно, опустила пестик и повернула голову.
Их взгляды встретились через полусумрак сакли.
Сначала в ее темных, все таких же огромных глазах отразилось лишь изумление. Потом — недоверие. Потом — стремительная, болезненная вспышка узнавания, от которой она вздрогнула всем телом, словно от удара. Она встала так резко, что скамья заскрипела. Рука непроизвольно потянулась к сердцу.
Она не сказала ни слова. Просто смотрела. Смотрела так, будто пыталась понять — призрак перед ней или живой человек. Ее губы слегка дрожали.
— Лейла, — выдохнул он. И это одно слово, произнесенное его голосом, прозвучало как заклинание, разрывающее годы молчания.
Она сделала шаг. Потом еще один. Подошла к двери, остановившись на пороге. Солнце освещало ее лицо, и он увидел все — и легкую усталость у глаз, и ту самую усталую печаль в уголках губ, и то, как загорелись ее глаза изнутри, будто в них вспыхнул давно забытый огонь.
— Аят? — ее голос был тихим, хрипловатым от волнения. — Это… ты?
Он не мог говорить. Он лишь кивнул, сжав в руках сундучок так, что костяшки побелели.
Она вышла. Стояла перед ним, и между ними было всего два шага. Она смотрела на его лицо, впитывая каждую новую черточку, каждый шрам, каждую седину у висков.
— Я думала… я уже почти перестала надеяться, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Столько времени прошло…
— Оно прошло. Но я… я не смог забыть. Ни на один день, — с трудом выдавил он. Он протянул ей сундучок. Рука его дрожала. — Я обещал вернуться. Прости, что так долго.
Она взяла сундучок, не глядя, держа его как что-то хрупкое и невероятно драгоценное. Ее пальцы скользнули по крышке, но не открыли ее. Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы, но она не давала им упасть.
— Зачем? — спросила она просто. — Зачем теперь? Старая вражда… твой отец…
— Отец дал благословение. Валид вернулся. Он теперь глава семьи. А я… — он сделал шаг вперед, сократив расстояние до одного шага. — Я свободен, Лейла. Свободен, наконец, прийти за тобой. Если… если ты еще хочешь. Если ты не нашла своего счастья здесь.
Она покачала головой, и по ее щеке скатилась первая, быстрая, предательская слеза.
— Мое счастье ушло тогда, утром, по той тропе. Я ждала. Каждый день. Каждый восход и каждый закат. Я ждала, даже когда уже не верила.
Она открыла сундучок. Увидела поблекшие, почти рассыпавшиеся лепестки и грубый хрустальный цветок. Ее дыхание перехватило. Она бережно коснулась лепестков, и они рассыпались в пыль у нее под пальцами. Но она взяла хрустальный цветок, зажала его в ладони и прижала к губам, закрыв глаза.
— Я тоже хранила память, — сказала она, открыв глаза. Они сияли сквозь слезы. — Каждый корень, каждый след на тропе, каждый запах полыни напоминал мне о тебе. Это была не жизнь, Аят. Это было ожидание.
Он не выдержал. Он закрыл последний шаг между ними и обнял ее. Крепко, как тогда, среди белых цветов, но теперь с отчаянием людей, нашедших друг друга после долгой, холодной разлуки. Она вскрикнула, уронив сундучок, и вцепилась в него руками, прижимаясь всем телом, как будто боялась, что он снова исчезнет.
Они стояли так, посреди ее двора, под безразличным небом и пристальными взглядами всего селения, которое уже начало шептаться за их спинами. Но им было все равно. Мир снова сузился до точки их соприкосновения. До биения двух сердец, которые, наконец, нашли свой ритм.
Он наклонился, и его губы коснулись ее лба, точно в том же месте, что и много лет назад. Потом ее влажных от слез век. Потом, наконец-то, ее губ. Это был не страстный, а бесконечно нежный, дрожащий поцелуй, в котором было прощание со всей болью одиночества и обещание нового начала.
— Пойдем со мной, — прошептал он, касаясь ее лба своим. — Домой. На этот раз — навсегда.
— Да, — ответила она, и в этом слове была вся ее сломленная и вновь воскресшая надежда. — Навсегда.