Глава 4
Прошли дни, наполненные тихим исцелением. Аят и Лейла существовали в пространстве, сотканном из взглядов, украденных мгновений и невысказанных слов. Каждое утро она приходила с травами, и их пальцы едва касались, передавая связку. Каждый взгляд длился на долю секунды дольше, чем следовало, и в нем читалось больше, чем в любой клятве.
Однажды Валид, окрепший настолько, что мог сидеть у входа в хижину, сказал Аяту, глядя куда-то в сторону тропы:
— Борз говорил, что на восточном склоне, над водопадом, зацвел редкий белый рододендрон. Цветет раз в семь лет. Думаю, свежий воздух и… красота… пойдут тебе на пользу, брат. Возьми с собой кого-нибудь, кто разбирается в цветах.
Аят встретился взглядом с Валидом, и в глазах брата увидел не только понимание, но и тихое повеление — жить. Он кивнул, сжав ему плечо. Сердце забилось тревожно и радостно.
На следующее утро он нашел Лейлу у ручья, где она полоскала бинты. Солнце золотило влажные пряди волен, выбившиеся из косы.
— Лейла, — произнес он, и имя на его языке прозвучало как мелодия. — Говорят, на восточном склоне цветет белый рододендрон. Пойдем? Мне нужен проводник, кто знает тропы.
Она подняла на него глаза, и в них мелькнула та самая сокровенная улыбка. Просто кивнула.
Путь был неблизким, но они не замечали усталости. Шли молча, но их молчание было громче любой музыки. Он шел сзади, наблюдая, как она ловко выбирает путь, как ее коса покачивается в такт шагам. Иногда она оборачивалась, чтобы указать на камень или корень, и их взгляды сталкивались, зажигая в воздухе невидимые искры.
Когда они достигли склона, дух захватило. Весь горный луг, спускавшийся к самому краю пропасти, усеянной водопадом, был усыпан огромными, белыми как первый снег, чашами цветов. Воздух дрожал от их чистого, холодного аромата, смешанного с запахом влажного камня и далеких льдов.
Лейла замерла на краю, ее лицо озарилось восторгом, который она не пыталась скрыть. Аят смотрел не на цветы, а на нее. На игру света и тени на ее щеке, на то, как ее грудь вздымалась от восхищения.
— Красиво, — выдохнула она.
— Да, — прошептал он, глядя на нее. — Невероятно красиво.
Она услышала в его голосе нечто большее и медленно повернулась. Расстояние между ними было в два шага, но казалось, что они стоят так близко, что чувствуют биение сердец друг друга. В ее глазах не было смущения, только вопрос и то же трепетное ожидание, что сжимало и его горло.
Он сделал шаг. Потом еще один. Теперь их разделяли сантиметры. Он видел каждую ресницу, оттенок веснушек на переносице, легкую дрожь на ее губах. Медленно, давая ей время отступить, он поднял руку и коснулся кончиками пальцев непослушной пряди у ее виска, отводя ее за ухо. Прикосновение было таким легким, как дуновение, но оно сожгло его кожу и заставило ее глаза широко распахнуться.
— Лейла, — снова произнес он, и в этом слове была вся его душа, все то, что копилось неделями. — Я…
Она не дала ему договорить. Ее рука поднялась и легла поверх его, прижимая его ладонь к своей щеке. Ее кожа была прохладной и невероятно мягкой. Она закрыла глаза, прижавшись к его руке, и это было сильнее любого поцелуя. Это была полная капитуляция, доверие, отданное без остатка.
Он не сдержался. Осторожно, боясь испугать, он наклонился и прикоснулся губами ко лбу, прямо над ее бровями. Она вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот, придвинулась ближе, и ее свободная рука ухватилась за складки его дэли у груди.
Так они и стояли, посреди моря белых цветов, под рев водопада и крики орлов высоко в небе. Мир сузился до точки соприкосновения его губ с ее кожей, ее пальцев, вцепившихся в ткань его одежды.
Потом она откинула голову, и ее глаза искали его глаза. В них стояли слезы, но это были слезы счастья.
— Я так боялась, — прошептала она. — Боялась, что это только жалость. Боялась, что когда тайна раскроется, я стану тебе не нужна.
— Никогда, — вырвалось у него, и голос сорвался. Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она вся помещается в его объятиях, как дрожит. — Ты была светом во тьме, Лейла. Ты… ты стала самим воздухом для меня.
Они не целовались в губы в тот день. Этот поцелуй был отсрочен, как самая драгоценная драгоценность, до которой нужно дорасти. Вместо этого они провели весь день вместе. Он нарвал для нее целый ворох белых цветов, и она сплела из них венок, который потом стыдливо надела себе на голову, краснея под его восхищенным взглядом. Они сидели на краю пропасти, болтали ногами над бездной, и он рассказывал ей о своем детстве с Валидом, а она — о своем отце, о своих мечтах увидеть море, нарисованное на одной из его старых карт.