Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая белые лепестки в розовый и золотой, они пошли обратно. Он держал ее за руку. Не за запястье, как это принято, а за саму руку, пальцы, переплетенные с его пальцами. Это было простым, немыслимо смелым жестом, и от него у нее горели щеки, а у него распирало грудь от гордости и нежности.
Вернувшись в лагерь, они не скрывали ничего. Переплетенные руки, цветы в ее волосах, тихие улыбки, которыми они обменивались через костер — все говорило само за себя. Бейни фыркнул и отвернулся, но в его суровом взгляде мелькнуло одобрение. Борз молча поднес Аяту чашу с чаем, кивнув так, как будто поздравлял с великой победой. А Валид просто смотрел на них, и его глаза сияли тихим, глубоким счастьем. Он видел, как его брат, наконец, сбросил последние оковы скорби и страха. Как он расцвел, как тот самый рододендрон, под лучами любви.
Ночью, когда все спали, Аят вышел из хижины и увидел ее силуэт у озера. Он подошел, и они снова стояли рядом, глядя на отражение звезд в черной воде.
— Я не знаю, что будет завтра, — тихо сказал он. — С Валидом, с аулом… Но я знаю одно. Где бы я ни был, мое сердце теперь здесь. С тобой.
Она повернулась к нему, и в лунном свете ее лицо было бледным и прекрасным, как лицо духа гор.
— И мое, — прошептала она в ответ. — Навсегда.
Их лбы тихо соприкоснулись. Это было обещание. Это было начало. Самое сильное и самое романтичное чувство в его жизни только что расцвело среди гор, пережив смерть, тайны и отчаяние, чтобы стать сильнее камня и нежнее лепестка белого цветка.
Глава 5
Лето у горного озера подошло к концу, как и волшебная передышка от реальности. Валид окреп настолько, что мог уже ходить с посохом. Однажды утром, собрав нехитрые пожитки, он положил руку на плечо Аята.
— Пора, брат. Мне нужно идти. Найти ее. Объяснить. Или просто… узнать, жива ли, — сказал он, и в его глазах стояла решимость, знакомая Аяту с детства. Решимость, против которой не было аргументов.
— А родители? Аул? — спросил Аят, хотя уже знал ответ.
— Скажи им… что я жив. Что ушел, чтобы смыть позор и вернуться мужчиной. Или не вернуться вовсе. Им будет легче с тобой. Ты теперь глава семьи, — Валид посмотрел на него с гордостью и тяжестью. — А про Абии… молчи. Это мое бремя.
Они обнялись крепко, по-мужски, но Аят чувствовал, как сжимается горло. Он только обрел брата, чтобы снова его отпустить.
— Возвращайся, — хрипло сказал Аят.
— Возвращусь. С победой или с правдой, — пообещал Валид. Он кивнул Лейле, стоявшей в стороне. — Береги его. Он крепкий, но… уязвимый внутри.
И ушел, растворившись в утреннем тумане, поднимавшемся с озера. Бейни и Борз ушли с ним — их путь лежал в другие горы, к своим семьям. Внезапно хижина и берег озера, наполненные за последние недели жизнью и смехом, стали пустынными и слишком тихими.
Возвращение в аул было похоже на возвращение в другую жизнь. Радость родителей, узнавших, что Валид жив, была безграничной и слезной. Но она быстро сменилась суровой реальностью. Аят был теперь главой, на его плечах — хозяйство, стада, долги и репутация семьи, запятнанная «побегом» сына.
И тут встал вопрос о Лейле.
Она пришла в их саклю не как гостья, а как помощница — принесла мазь для старой Наны, настой для Дады. Ее тихая уверенность, знания, ее взгляд, полный достоинства — все это было замечено.
Дада, старый воин, вначале отнесся к ней с подозрительным нейтралитетом. Но однажды вечером, когда Лейла ушла, он подозвал Аята к очагу.
— Дочь травника из рода Арсанов, — сказал Дада, не глядя на сына, всматриваясь в пламя. — Знаешь ли ты, чья кровь течет в ее жилах?
Аят похолодел. Род Арсанов. Старая, давно забытая вражда. Столкновение из-за пастбищ поколение назад, где погиб дядя Дады. Кровь, которая, казалось, давно омыта временем.
— Отец, это было давно. Она не виновата.
— Кровь не забывает, — сухо отрезал Дада. — Ее дед поднял руку на нашу семью. Ты думаешь, старейшины забудут? Ты думаешь, я смогу сидеть за одним дастарханом с внучкой того, кто убил моего брата? Ты — глава семьи теперь. Ты несешь ответственность за всех нас. За нашу честь.
Это не был гнев. Это было холодное, неумолимое решение, высеченное из камня традиций и памяти предков. Спорить было бесполезно. Угроз не звучало, но Аят понимал — если он пойдет против воли отца и старейшин, он сделает положение семьи и без того шатким — еще более уязвимым. Он поставит под удар и Лейлу.