Он нашел ее у старой башни. Она что-то сушила на плоских камнях, но по тому, как она вздрогнула, услышав его шаги, поняла — что-то не так.
— Лейла, — начал он, и слова были как нож в его собственном горле. — Мой отец… Он узнал. Про твой род.
Она медленно выпрямилась, и на ее лице не было удивления, только глубокая, усталая печаль.
— Я знала, что этот день настанет. Я надеялась, что старые раны заросли, — тихо сказала она. — Что он сказал?
— Он не примет тебя. Старейшины — тоже. Если я… — голос Аята сорвался. — Если я пойду против них, тебе будет хуже. Мне… мне придется выбирать между тобой и всем моим родом.
Лейла закрыла глаза. Секунду она просто стояла, сжимая пальцы в кулаки, словно борясь с невыносимой болью. Потом открыла их. В них стояли слезы, но она не позволила им скатиться.
— Выбора нет, Аят. Ты не можешь оставить своих. Ты только обрел брата, ты должен быть опорой для родителей. А я… — она сделала шаг к нему, и ее рука потянулась, чтобы коснуться его лица, но замерла в сантиметре от кожи. — Я не могу быть причиной нового раздора. Не могу быть камнем на твоей шее.
— Лейла, нет… — попытался он возразить, но она положила палец ему на губы. Легко, как тогда, на склоне.
— Тише. Мы знали, что это возможно. Мы украли у гор время, которое нам не принадлежало. И оно было прекрасным, — ее голос дрогнул. — Моя мать писала. Ей тяжело одной. Она зовет меня назад, в наше село. Пора.
Разлука была тихой и страшной в своей простоте. Не могло быть громких сцен, прощальных поцелуев на глазах у всех. Они стояли на рассвете у той самой тропы, где когда-то он провожал Абии.
— Я найду тебя, — поклялся Аят, сжимая ее руки в своих. Его глаза горели отчаянием и решимостью. — Когда все уляжется. Когда я улажу дела здесь. Я приеду. Я найду способ.
Она смотрела на него, впитывая каждую черту его лица, как будто хотела навсегда запечатлеть в памяти.
— Я буду ждать, — прошептала она. — Но не губи себя ради этого. Живи, Аят. Будь счастлив, если сможешь. Просто… помни.
Она поднялась на цыпочки и, наконец, поцеловала его. Легко, быстро, как падающая звезда — первый и последний поцелуй. В нем была вся невысказанная любовь, вся боль и вся надежда.
Потом разжала руки, повернулась и пошла вниз по тропе, не оглядываясь. Ее спина была прямой, как клинок, но он видел, как дрожат ее плечи.
Аят стоял, пока ее фигура не растворилась в утренней дымке. В груди была пустота, холодная и беззвучная, страшнее, чем когда он думал, что Валид мертв. Тогда была цель — месть, тайна. Теперь была только обязанность и долгая, бесконечная дорога впереди, по которой он должен был идти в одиночестве.
Где-то в горах Валид шел навстречу своей судьбе, не зная, что оставил брата на краю его собственной бездны. А в тишине аула, в башне, где пахло теперь только пылью и сухими травами, закончилась самая прекрасная и короткая песня из всех, что знало сердце Аята. Осталась лишь мелодия, которая будет звучать в нем всегда, и тихая, упрямая надежда, что однажды горы смилостивятся и их тропы снова пересекутся.
Глава 6
Дни в родном селе текли для Лейлы медленно, как густой горный мед. Они были заполнены заботами о постаревшей матери, работой в огороде и сбором трав. Она стала уважаемым лекарем — к ней шли с ранами, хворями и душевной тоской. Ее руки были уверенны, голос — спокоен, а взгляд — все таким же проницательным. Но те, кто знал ее близко — мать да пара подруг — видели тень, лежавшую на ее лице, когда она думала, что на нее не смотрят.
Ее тоска не была громкой. Она не носила траурных одежд и не рыдала по ночам. Она жила в ней, как в знакомом, тесном доме, обживая каждую его темную комнату.
Она тосковала взглядами. Иногда, всматриваясь в дальнюю тропу на склоне противоположной горы, ей чудилась знакомая, прямая, как шест, осанка. Сердце билось чаще, но это всегда оказывался незнакомый пастух или просто игра света на камнях. Она ловила себя на том, что ищет его черты в лицах молодых мужчин на базаре — тот же разрез глаз, ту же линию скул. И не находила, и от этого мир вокруг словно тускнел.
Она тосковала тишиной. Та тишина, что была между ними у озера, была наполненной, звучной, как струна перед музыкой. Теперь же тишина в ее доме была пустой и гулкой. Мать, уставшая за день, рано засыпала, и Лейла оставалась одна с потрескивающим очагом. Она вспоминала звук его шагов за спиной, его сдержанное дыхание, когда они стояли рядом. Вспоминала, как он говорил ее имя — «Лейла» — и от этого одного слова у нее перехватывало дух. Теперь ее имя звучало только от чужих, равнодушных голосов, и оно было просто словом.