Она тосковала привычками. Утром, заваривая чай, она по привычке отливала в отдельную пиалу, будто готовила для него. Вечером, зашивая одежду, она откладывала в сторону грубую, мужскую ткань, которую покупала однажды в порыве безумной надежды. Потом сжимала ее в руках, прижимала к лицу и долго сидела так, не в силах вымолвить ни звука.
Но самая острая тоска приходила ночами. Не во сне — ей почти никогда не снился Аят. Ей снились горы, озеро, белые цветы, но он всегда оставался за кадром, невидимым, как дух. Острая тоска накатывала в тот миг между сном и явью, когда сознание еще не собралось, а сердце уже помнило. В это мгновение она всем существом ощущала его отсутствие. Физическую пустоту рядом в постели. Холод, который не могли прогнать овечьи шкуры. Она просыпалась от собственного тихого всхлипа, прижав руку к тому месту на груди, где когда-то лежала его ладонь.
Она тосковала будущим, которого не было. Видя молодые пары на свадьбах, она не завидовала. Она просто смотрела на них с печальной отстраненностью, словно наблюдала за красивым, но чужим обрядом. Ее будущее казалось ей прямой, узкой тропой — работа, забота о матери, старость в этом же доме. В этой картине не было места детскому смеху, крепким мужским рукам, которые бы держали ее за талию, взгляду, полному понимания через весь дастархан. Это будущее было серым и безопасным, и от этого оно было невыносимым.
Единственным отголоском той, другой жизни, были горы. Она часто уходила в предгорья одна, с котомкой за плечами. Не для сбора трав — просто чтобы побыть среди скал, которые помнили. Она сидела на выступе, обняв колени, и смотрела в сторону его аула. Ветер дул оттуда, и ей казалось, что если очень сильно прислушаться, то можно услышать звон намаза с его минарета, блеяние овец с его пастбищ. Она шептала в ветер: «Я жду». И ветер уносил слова, не давая ответа.
Мать, видя эту тихую грусть, однажды сказала, гладя ее по голове, как маленькую:
— Дитя мое, сердце — не камень, оно не может вечно болеть. Оно либо разобьется, либо зарубцуется.
— Мое зарубцевалось, мама, — ответила Лейла, глядя в окно на горы. — Но шрам остался. И он болит при каждой перемене погоды.
Она не писала ему писем. Не посылала вестей. Это было бы бесполезно и опасно для них обоих. Ее любовь и тоска ушли внутрь, стали частью ее сути — такой же неотъемлемой, как знание трав, как темный цвет волос, как родинка на левом плече. Она носила эту ношу молча, с тем же достоинством, с каким носила воду из источника или тяжелую вязанку хвороста.
И где-то в другом ущелье, под другим небом, Аят, вероятно, смотрел на ту же луну. И, возможно, так же тосковал. И в этой разделенной, безмолвной тоске была странная, горькая связь, крепче любой переписки. Они были разлучены, но их одиночество было общим. Их сердца бились в разном ритме, но отстукивали одну и ту же, замерзшую мелодию ожидания.
Глава 7
Дни для Аята текли не медленным медом, а тяжелым, каменным потоком, уносящим осколки его счастья. Он стал тем, кем должен был стать — главой семьи, опорой аула, человеком, на слово которого можно положиться. Он восстановил хозяйство, рассчитался с долгами, и даже старейшины с уважением кивали ему, встречая на улице. Но за этим уважением стояла пустота.
Он стал Черным всадником — не легендой, как Валид, а безмолвной тенью, несущей справедливость. Только теперь это была не романтичная тайна, а тяжелая, одинокая обязанность. По ночам он седлал коня — не того лихого жеребца Валида, а крепкого, терпеливого карабаирца — и отправлялся в свои молчаливые рейды. Он оставлял у дверей вдов мясо и муку, подбрасывал сиротам монеты, наказывал забияк, повадившихся обижать слабых. Но в этих вылазках не было братского плеча Бейни и Борза, не было тайного азарта. Была лишь холодная, методичная работа по поддержанию хрупкого равновесия. Он был стражем, а не мстителем.
Он тосковал в действии. Каждый удар топора по полену был слишком громким в тишине сакли. Каждая долгая дорога со стадом на летние пастбища напоминала ему тропу к озеру, по которой они шли вместе. Он ловил себя на том, что говорит с братом в своем воображении, советуется с ним о спорах между родами, о выборе пастбищ. «Как бы ты поступил, Валид?» — шептал он ветру, но ответа не было.