Он тосковал в долге. Нана все чаще молча сидела у очага, ее взгляд был устремлен куда-то далеко, за горы, где бродил ее старший сын. Дада, некогда грозный воин, теперь с трудом поднимался с циновки, и его молчаливое одобрение было для Аята и наградой, и бременем. Иногда отец смотрел на него долгим, пронзительным взглядом и говорил: «Ты крепко держишь честь, сын. Но глаза твои стали как у старого волка. Одинокого». Аят лишь отводил взгляд.
Он тосковал в тайне. В своей комнате, в старом сундуке, под овечьими шкурами лежала связка засохших, поблекших белых лепестков рододендрона. И маленький, грубо вырезанный из горного хрусталя цветок — неумелая работа его собственных рук, которую он так и не решился никому отдать. Иногда, в глухую ночь, он вынимал их, держал в ладони, и ему казалось, что он снова чувствует ее прохладную кожу под пальцами и слышит рев водопада. Это был его единственный, краденый миг слабости. Наутро он снова был тверд, как скала.
К нему сватались. Девушки из хороших семей, дочери уважаемых людей. Родители мягко намекали, что ему нужна хозяйка, наследники. Он вежливо, но твердо отказывал. Сердце его было занято. Оно было похоже на ту пещеру над озером — снаружи лишь холодный камень и странные знаки, а внутри — тлеющие угли памяти, которые не давали ему окончательно замерзнуть.
Его единственной отдушиной были редкие, скупые вести от Валида. Несколько раз через странствующих торговцев приходили короткие послания без подписи: «Жив. Иду на восток. Береги своих». Или: «След теплится. Не теряй надежды». Эти клочки бумаги были нитью, связывавшей его с миром за пределами долга. Он хранил их вместе с засохшими цветами.
Ночами, стоя на вышке на краю аула, он смотрел не на дороги, которые нужно охранять, а в сторону того далекого села, куда ушла Лейла. Он представлял, как там светится окно ее дома, как она склонилась над травами или спит, и его сердце сжималось от боли, острой и живой, вопреки всем годам. Он дал слово найти ее. И это слово, как ядро на цепи, тянуло его ко дну, но и не давало окончательно упокоиться в этой роли «почтенного Аята».
Он стал сильным. Сильнее, чем когда-либо. Но эта сила была ледяной и хрупкой, как зимний лед на горной реке. Под ней бушевала глубокая, темная вода одиночества и невысказанной любви. И он боялся дня, когда лед даст трещину.
Однажды осенью, когда первый снег уже посеребрил вершины, к нему пришел старый гончар, чью дочь Аят когда-то спас от навязчивых ухажеров.
— В ауле Арсанов, что за перевалом, — сказал старик, избегая его взгляда, — говорят, у них новая целительница. Девушка. Руки золотые, а взгляд… взгляд будто видит тебя насквозь. И вроде как… ни за кого не выходит. Ждет кого-то.
Аят не дрогнул. Не изменился в лице. Просто кивнул и поблагодарил за новости. Но когда старик ушел, он вышел во двор, прислонился к холодной стене сакли и, закрыв глаза, позволил себе всего на мгновение — всего на одно короткое, предательское мгновение — не быть главой семьи, не быть Черным всадником. Просто быть Аятом, чье сердце бешено колотится в груди от одного намека, от одной весточки о ней.
Потом он открыл глаза. Собрал себя обратно, камень за камнем. Снег кружился в темном небе. Где-то там был Валид, ищущий свою правду. Где-то там была Лейла, хранящая свою. А здесь, в тишине заснеженного аула, он должен был хранить их общую тайну и нести свой крест. До времени. До того дня, когда цепи долга ослабнут или лед окончательно треснет.
Глава8
Перевале еще держались последние хрупкие дни осени, когда в аул вернулся Валид. Он пришел не один.
С ним была Абии. Но это была не та грозная, одинокая воительница. Ее поза, обычно прямая как копье, была склонена над свертком в ее руках — плотным, туго спеленутым узлом из шерсти и кожи. В ее глазах, всегда таких же острых и холодных, как клинок ее кинжала, теперь горел иной огонь — тревожный, усталый, но нежный. В сгибе ее локтя лежал младенец.
А за ними, словно тень, поднявшаяся из самой земли, шли варвары. Не десяток, а целая орда, вышедшая из дальних степей — рослые, бородатые воины на низкорослых, мохнатых лошадях. Их лица были изрезаны шрамами и узорами татуировок, а глаза смотрели на горный аул с жадным, чуждым любопытством. Они остановились на краю плато, и от их молчаливого присутствия воздух словно загустел.
Валид выглядел старше своих лет. На его лице прибавилось шрамов, а во взгляде — той же самой каменной твердости, что и у Аята. Но в нем не было опустошения. Была завершенность.