Нет, письмо самое, что ни на есть великокняжеское, его высочайшей рукой и подписанное. Я всего лишь обратился со смиреной просьбой к богам — они-то и внушили ему, писец письмо-то перепутал, и вместо одного — другое на подпись подсунул и отправили не тому кандидату. А я здесь не при чем? Ишь, вздумали старца в нечестной игре упрекать! — напустился жрец на меня.
— Ладно, ладно старче, — примиряюще сказал Задира, — мы не хотели вас обидеть. Сами понимаете, до наших грешных голов не добралась еще божественная милость.
— Сами, сами не заслужили, — проворчал старец. И весьма довольный своим положением, хмыкнул.
— Хорошо, старший отец, — не отставал от него я, — вы рассказали про одного зловредного конкурента, но ведь есть еще и другой. Как вы с ним-то намерены справиться?
— Женщина, женщина, коренье всех бед наших, там, где не помогают боги, все сделает она, нечистая. На дальней стороне княжества есть именьице, Зазинберг судится из-за наследства. Пока длится тяжба, дом пустует, оно по закону ничье, если кто в него въедет и проживет более трех дней — тот и будет законным наследником. Пока Зазинберг готовится к обряду, его сестрица, зная об этом, договаривается со стражей и въезжает в дом. Эти сведения доносит да нашего Зазинберга птица синица на хвосте, и он мчится туда охранять свое наследство.
— Великолепно придумано! Вы великий стратег, старче!
— А то! Мне лет-то сколько, батенька!
— Сколько?
— Оооо! Сам не помню.
— Что варится у тебя в котелке? Такой дивный аромат!
— О, это, — равнодушно махнул рукой жрец, — отвар забвения. Я иногда принимаю его, чтобы расслабиться и уйти от суетных забот противного мира.
— Зачем?
— Чтобы продлить себе годы жизни, зачем же еще! Надо иногда забывать о том, кто ты и что ты. Не навсегда — а так на время. Тяжело нести груз собственного бремени. Память о себе — худшая из зол в нашем мире.
— Как долго он действует?
— Может месяц, может неделю. Этой бутылки хватит на полгода. Хорошее дело. Настоятельно советую вам его попробовать.
— Часика на полтора согласен, а больше не стоит, — сказал я и попросил у старика этот полезный напиток.
Мысль о том, что нашел золотую жилу в виде этого ценного снадобья, жгла, как раскаленное железо.
Старик, на удивление легко, согласился поделиться своим достоянием. Он отлил мне половину бутылки. Сам же он тут же приложился к питью, и счастливо и блаженно смотрел на нас, словно видел впервые.
"Он забыл: кто мы такие!" — возбужденно думал я, радуясь своему открытию, и начал стремительно проворачивать в голове план авантюры. Какой-то бес заронил в нее мысль о том, как хорошо можно поживиться на этом празднике дураков.
В течение вечера я неоднократно подливал старцу напиток и, таким образом, он уговорил половину бутылки.
Едва старика сморил крепкий сон, как я обратился с созревшей у меня идеей к Задире.
— Не думаешь ли ты, брат Задира, что было бы неплохо нам с тобой заменить этого трухлявого старца в его нелегком деле проведения обряда, этого Эбурга, будь он неладен. И получить две тыщи золотых монет.
— Неплохая идея! — обрадовался Задира.
— И я так думаю, но, мой друг, есть препятствие.
— Какое же?
— Наша молодость. Иногда она оборачивается серьезным недостатком.
— Почему? — туповато спросил Задира.
— Ты что не слышал, что обряд этот проводится один раз в семнадцать лет. И если мы собираемся выдать себя за опытных жрецов, то должны были провести его хоть раз в жизни. Теперь посчитай. Сколько тебе лет? Мне кажется, мой возраст близок к тридцати пяти.
— А я про свой — ничего не знаю, — сокрушенно сказал Задира.
— На вид тебе не более тридцати.
— Так что из того?
— А то, что владетельному князю покажется весьма странным то обстоятельство, что мы семнадцать лет назад, в столь молодые годы, могли проводить важную церемонию.
— Да, — горько вздохнул Задира. — А жаль! Мы могли бы неплохо поживиться на этих глупцах.
— Погоди! — воскликнул я. — На этот счет я нашел достойное объяснение.
— Какое же?
— Мы — жрецы. Наш молодой вид — не более чем награда, полученная от богов. На самом деле мы с тобой — куда старше. Лет по сто нам — не меньше!
— Ну да! — удивился Задира.
— А ты сомневаешься? — строго спросил я, — и, вложив в свой голос весь запас уверенности, какой только можно представить, очень убедительно сказал:
— Тебе — девяносто девять, а мне — сто два.
— Ух, ты! — выдохнул Задира. Кажется, он проникся и начал приспосабливаться к легенде.