Его вырвало мясом.
- Фу ты, блядская зараза... - он сплюнул, подошел к реке, зачерпнул воды большими сильными ладонями и жадно выпил.
- Ишь, меченый, мясом блюется! - злобно усмехнулся маленький плосколицый гон.
- Не твово ума дела, Хорь, - буркнул на него коренастый. - Он тебе не загораживает. Жри, сколько влезет.
Мы знали, что рыжебородый наш, но не знали, что делать. Сердца были напряжены и молчали. Я видел этого здорового парня впервые, но сердце мое знало его давно. Самое удивительное, что он двигался и вел себя как все, даже не подозревая, что дремлет в его груди! Он отплевывался, мыл лицо, бормотал какие-то слова, словно КУКЛА! А сердце у него было живым. Это было так странно и комично, что мы с Фер расхохотались. Парень хмуро глянул на нас и пошел к лодкам. Явно ему было не по себе от нашего присутствия: его сердце забеспокоилось.
- Ишь, смехачи, - прищурился гон со вставными железными зубами. Весело? Живете хорошо? Не достала вас ышшо савецка власть?
Он вынул из-за пазухи объемистый кисет с махрой, раскрыл, протянул всем. В кисет полезли грубые руки.
- Вы чего приплыли? - спросил нас молчаливый гон с худым и умным лицом.
- У нас песец, - ответила Фер.
- Сколько?
- Да один.
- Ради того плыли?
Фер пожала плечом.
- Она от отца ушла, - заговорил я. - Она жена моя. Плывем на новое место.
Гоны не выказали особого удивления.
- Ну, давай песца свово, - почесал заросшую щеку умнолицый гон.
Я достал из лодки песцовую шкуру, протянул гону. Он встряхнул ее, понюхал, потом перевернул, оглядывая.
- Золотник, - сказал он быстро.
Нам было все равно. Я кивнул. Гон развязал свою суму, достал медные весы, гирьки и мешочек с золотым песком. Он быстро отмерил один золотник, ссыпал золотой песок в бумажный фунтик, ловко сложил его, чтобы песок не просыпался, и протянул мне. Песца он запихал в мешок, набитый шкурами.
Гоны, завершив трапезу, стали готовить лодки к отплытию. Это было странно - солнце уже заходило.
- Вы ночью поплывете? - спросил я.
- А как же? - умный гон завязывал свою суму. - Река пока ровная. А до Енисея - тыщу верст. Ночевать некогда, паря.
- А спите когда?
- Днем на стойке подремем. И хорош.
- В гробах ужо отоспимси! - усмехнулся горбоносый.
- А поселок проплыть не боитесь?
- Поселок! Таперича два дни никаких тебе поселков.
Я разговаривал с ними, сердцем следя за рыжебородым. Я чувствовал каждое его движение. По сравнению с ним все остальные гоны были просто лодками на берегу. Они ничем не отличались от мачехи Фер, выглядывающей из-под стола. Гоны сели в свои лодки.
Надо было принимать решение.
- Можно мы с вами поплывем? - спросил я.
- Гони. Нам не жалко, - буркнул коренастый, веслом отталкиваясь от берега.
- Однако, с Богом, - громко произнес умнолицый гон, и они перекрестились.
Длинные лодки их тронулись. Я подсадил Фер в нашу лодку, столкнул ее с отмели, вспрыгнул. Чайки, сидящие на лиственницах, сразу спланировали на отмель к дымящемуся костру и стали клевать блевотину, оставленную рыжебородым.
Мы с Фер взялись за весла.
Гоны редко, но умело подгребали, помогая течению. Лодки их шли караваном, одна за другой. Рыжебородый парень сидел в последней. Наша лодка пристроилась сзади. Правя лодкой, мы поглядывали в белобрысый затылок парня. Он был напряжен и вел себя беспокойно: часто курил, плевал в реку, раздраженно бормоча что-то. Железнозубый гон затянул протяжную песню, ее неспешно подхватили остальные. Они пели о покинутом родном доме, о могиле матери, о горькой доле скитальца. Нестройные голоса их разносились над речной гладью.
Солнце скрылось. И на первой лодке зажгли смоляной факел. Река погружалась в нетемную сибирскую ночь. Песня кончилась. И с берега послышался звук валящегося дерева. Он словно подстегнул нас. Сердца наши встрепенулись. Мы по-прежнему не знали, что делать, но сердцами поняли как. Я навалился на весло, сидящая ближе к носу Фер навалилась на свое. Лодка наша поравнялась с последней лодкой гонов. Мы приблизились к рыжебородому. Он поглядывал в нашу сторону. Я стал думать, что сказать ему. Но Фер опередила меня:
- Поучи меня гресть?
Рыжебородый, не поняв, что она обращается к нему, оглянулся. Но Фер смотрела ему в глаза. Двое гонов, сидящих с ним в лодке, усмехнулись, дымя махоркой. Парень злобно усмехнулся, сплюнул:
- Гресть... чего уж...
Казалось, что он обругает Фер. Но рыжебородый, отложив свое весло, схватил крепкими руками борт нашей лодки, подтянул ее и перемахнул к нам. Оставшиеся в лодке усмехнулись:
- Гля, колыванец наш загулял.
- Ну, паря, ты за жаной следи.
Рыжебородый сел посереди лодки, спиной ко мне, лицом к Фер. Она протянула ему весло. Он взял, оглянулся на меня, опустил весло за борт и стал грести. Он волновался и греб слишком старательно и сильно. Мы стали обгонять лодку его напарников.
- Не торопись, - произнес я.
Он снова оглянулся. В сумерках его взгляд показался растерянным. И я понял - ему никуда не деться от наших сердец. Фер тоже поняла это.
- Тебя как звать? - спросила она.
- Николой, - ответил он.
- Куды ты рвешься, Никола? - спросила Фер так, что у меня от восторга выступили слезы.
Я обожал Фер.
- Как куды? Туды! С ними! - усмехнулся парень, стараясь взять себя в руки.
- Тебе не надо с ними, - произнес я.
- Эт отчаво ж? - он зябко повел могучими плечами.
- Тебе не надо с ними, - произнесла Фер.
И наши сердца заговорили. Спящее сердце Николы оказалось между нами. Оно заволновалось. Он замер с веслом в руках. Я тоже перестал грести. Лодка наша стала отставать от каравана гонов.
- Тебе надо с нами, - произнес я.
- Тебе надо с нами, - произнесла Фер.
Парень замер в оцепенении. Мы тоже замерли.
Лодку несло течение. Караван уплывал, огонек факела уменьшался, теряясь в сумраке. Река стала поворачивать вправо. Лодку сносило к берегу. Днище зашуршало об отмель, нос ткнулся в темный берег. Лодка остановилась.
- Нико-ла-а-а-а! - раздался вдали слабый крик.
Парень вздрогнул.
Я положил руку ему на плечо:
- Они не поплывут против течения.
- А ну, не балуй... - пробормотал он, не шевелясь.
Фер взяла его за запястья.
- Вы... кто такие? - спросил Никола.
- Я твой брат, - ответил я.
- А я твоя сестра, - промолвила Фер.
- Мы пришли за тобой, - добавил я.
Минуту он сидел оцепенело. Потом всхлипнул и заплакал. Мы обняли его. Он рыдал, широкие плечи дрожали. В его рыданиях было много детского. Сердце мое чувствовало, что он устал ждать. И просто устал. Когда он успокоился и вытер рукавом лицо, мы помогли ему выбраться из лодки на берег, втянули ее на отмель, разложили костер и сели у огня. Никола перекрестился и сбивчиво заговорил. Он не спал уже четвертые сутки, после того как ему было видение. Когда гоны пришли на Катангу в поселок Нерюнду, их ждали три новые лодки, построенные местными. Гоны, как всегда, расплатились за лодки девятью лошадями и стали готовиться к плаванью. Осталось только просмолить лодки. Смолу растопили в трех ведрах. Одно из ведер взял Никола. Он пошел с ведром и веником к лодке, глянул в ведро и в горячей смоле увидел свое отражение. Это был он, но шестилетний. Он был с отцом, матерью и дядьями на покосе, они сидели за скатертью, постеленной прямо на траве, и трапезничали после косьбы. И вдруг по небу пролетел огонь. А потом загремело так, что лес заколыхался. И все взрослые со страха повалились на землю. А Николе не было страшно, наоборот - было очень хорошо в груди. Он сидел и смотрел на небо, где остался широкий след от огня. Когда все стихло, взрослые подняли головы. И Никола не узнал их. Отец, мать, дядья навсегда перестали быть для него родными. Их словно отодвинуло. Шестилетний Никола понял, что он один. Это так напугало его, что он перестал говорить и мгновенно забыл все, что случилось. Заговорил он только через два года. Горячая смола напомнила ему обо всем. Он выронил ведро. И вдруг почувствовал, что он по-прежнему один среди людей. Это так потрясло его, что он перестал спать. Ни ночью в пути, ни днем на стоянках, когда гоны дремали, он не мог забыться. Люди пугали его и вызывали недоумение: он не понимал, кто они. Гоны заметили, что он странно держится, и стали подсмеиваться над ним. Но коренастый земляк не давал его в обиду. С каждым днем гона Никола чувствовал себя все хуже. Жизнь среди чужих людей казалось ему ужасной. Он стал подумывать о самоубийстве. Появление нас с Фер потрясло его: он почувствовал, что мы другие. Все происходящее казалось ему сном: он не знал, что делать. Но понимал, что мы пришли не случайно.