Старик вдруг поднял голову. Его одинокий глаз впился в неё — глубоко, как нож. — Чего встала!? Проваливай, сегодня заданий нет.
-Подскажите, - спросила она робко, -можно ли у вас снять комнату, мне негде переночевать, деньги у меня есть. - Лили выложила на стол один серебрянник.
Он смотрел на неё долго — не моргая, не двигаясь, будто пытался разглядеть, что скрыто под кожей, под именем, под этим жалким куском серебра, который она посчитала достаточным ночи в этом притоне для умирающих. Монета лежала на столе — одна, сверкающая в тусклом свете факелов, как последний луч перед бурей. За спиной Лили — хохот. Сначала один, потом второй. Потом — всё пространство за столами взорвалось издёвкой. «Ночь за серебрянник?», — выдохнул кто-то. «Она думает, что здесь гостиница для пилигримов?» — рявкнул другой. Но старик не улыбался. Он просто медленно поднял руку и отсчитал пять медных монет — сдачи. Настоящей. Как будто её жалкая монета была настоящим расчётом, а не глупостью.
— Две ночи, — произнёс он наконец, голосом, как скрежет камня по кости. — Номер тринадцать. В подвале. Дверь без окон. Запирается изнутри. Но не думай, что это защитит тебя. Здесь нет защиты. Только иллюзии.
Он бросил ей ключ — чёрный, тяжёлый, с зубцами, как у клещей, будто создан не для двери, а для выдёргивания чего-то живого из плоти. — Если к утру не сгоришь — приходи к рассвету. Будет задание. Не для слабых. Не для целителей. Для тех, кто уже знает: чтобы выжить — нужно стать хуже, чем тот, кто охотится.
Лили взяла ключ. Не поблагодарила. Не испугалась. Только почувствовала — под плащом, у сердца, где болтался медальон, что-то дрогнуло. Не магия. Не свет. А предчувствие. Что это не укрытие. Это — клетка. И она в неё вошла сама. Она пошла по узкой лестнице вниз, в подвал, где пахло плесенью, кровью и чем-то сладковатым — как будто кто-то умирал здесь недавно. Очень недавно. Дверь скрипнула. Заперлась. Она осталась в темноте. И впервые за всё время — не одна. Где-то в глубине тела, под кожей, под страхом, под ложью — что-то проснулось. И ждало. Ждало, когда она ослабит контроль. Ждало, чтобы вырваться. Чтобы сжечь всё. Даже её.
Тьма в комнате не была пустой — она была плотной, как вата, пропитанной чужими криками, чужими смертями, чужими последними мыслями, что остались в щелях между досками, в трещинах на стене, в древесине кровати, чьи ножки стояли в темных пятнах, похожих на засохшую кровь, но, возможно, это была просто плесень. Лили закрыла дверь — щёлкнул засов, но этот звук не принёс утешения. Ключ остался снаружи. Старик сказал: «Запирается изнутри», но не сказал, что изнутри его не вытащить. Она это поняла сразу. Это была не комната — это была ловушка. Или испытание. Она подошла к кровати, осторожно коснулась матраса — твёрдый, в комках, пропахший потом и чем-то химическим, как будто его пропитали от паразитов. Шкаф — пустой, но в нижнем ящике обнаружилась вмятина, как будто кто-то пытался спрятаться внутри. Стол — кривой, покрытый царапинами, вырезанными ножом: имена, проклятия, мольбы. И свеча — тонкая, белая, почти новая, но фитиль уже чёрный, будто горел раньше. Она зажгла её кремнём, что нашла рядом. Огонёк вспыхнул — и в этот момент магия в её груди дрогнула, отозвавшись на огонь, как на родного брата.
Она села на край кровати. Не снимая плаща. Не разуваясь. Только медальон вынула из-под ткани — холодный, но с лёгким пульсом, как будто дышал. Карточка лежала на коленях. Её имя. «Женский». «Человек». «Целитель». Ранг Е — самый низший, уровень для тех, кого бросают первыми в бой, чтобы проверить, насколько глубоко засели жала. Она провела пальцем по рунам. Они вновь вспыхнули — слабо, но достаточно, чтобы тени на стенах дрогнули, вытянулись, как руки, тянущиеся к ней из прошлого. Храм. Пытки. Жрец, вонзающий нож в её бедро, крича: «Выгони свет! Выгони!». Она сжала карточку. Свет погас. Но внутри — не угас.
Она сняла платье медленно, как будто раздевала не тело, а память — каждый край ткани, стягиваемый с плеч, напоминал ей о чём-то: о холоде храма, о руках жреца, о первом разе, когда свет вырвался из неё не как молитва, а как крик боли. Льняная ткань упала к её ногам, обнажив тело — худое, с выступающими рёбрами, с синяками на бёдрах и запястьях, но живое, дышащее, покрытое мелкой дрожью усталости и напряжения. А на внутренней стороне правого бедра — шрам. Глубокий, рваный, в форме креста, как будто кто-то пытался запечатать магию не просто кожей, а жертвоприношением. Повязка, пропитанная жиром и древесной смолой — та, что держала свет внутри, не давала ему вырваться в приступе — потемнела, пропахла потом и гноем. Лили сняла её осторожно. Боль вспыхнула — острая, но знакомая. Как старый друг, который всегда возвращается.