Под кожей, в глубине раны, свет пульсировал — не враждебно, но голодно, как живое существо, запертое в клетке из плоти и воли. Она достала из сумки новую ткань, смазала маслом, вырезанным из коры северного дуба — запах горький, с химической остротой, — и наложила повязку, туго, почти до онемения. Каждый оборот — акт подавления. Каждый узел — обещание: не сегодня. Не сейчас. Не в этой тьме, среди чужих стен, чужих глаз, чужих ножей.
Дверь она подперла стулом — дешёвым, деревянным, с одной ножкой короче других. Ненадёжным. Но это был символ. Последний барьер между тем, кем она была, и тем, кем её сделают завтра. Она легла на кровать. Не накрылась. Только сжала медальон в ладони, будто щит. Свеча горела, отбрасывая длинные тени, что ползли по стенам, как пальцы. Где-то сверху — шаги. Где-то вдалеке — смех, переходящий в крик. А внутри — свет. И тишина. И страх. Не перед смертью. Перед тем, что она сама станет тем, кого нужно убить.
Утро пришло не с пением птиц и не с ласковым теплом рассвета, а с грохотом — резким, настойчивым ударом в дверь, будто таран изнутри, заставившим стул подпрыгнуть, а доски стены вздрогнуть, как будто сама комната в ужасе вскрикнула. Лили проснулась мгновенно — не как человек, выспавшийся, а как зверь, чуяющий шаги у своей норы. Свечка давно погасла, оставив лишь чёрный огарок и запах гари, а солнечный луч, пробившийся сквозь узкую щель под потолком, резал комнату на части, как лезвие. Она уже сидела на кровати, одна рука сжимала медальон, другая — нож, который не помнила, как достала. На бедре повязка натянулась от резкого движения, и боль вспыхнула — острая, но свет внутри не отозвался. Он ждал. Как и она.
— Подъём, мясо! — рявкнул голос снаружи — грубый, хриплый, принадлежащий тому самому старику, только теперь без маски вежливости. — Не думай, что заплатила за сон! Заплатила за шанс! А шанс — это не отдых. Это — работа.
Дверь снова содрогнулась, но не от удара — от давления. Кто-то снаружи упирался в неё всем весом. Стул трещал. Ключ в замке щёлкнул, хотя его никто не поворачивал. Лили вскочила, схватила плащ, накинула его, закрывая обнажённое тело. Карточка с медальоном — на груди. Нож — в кулаке. Она не ждала, когда дверь сломают. Сделала шаг назад, к стене.
Грохот прекратился столь резко, как и появился.
Солнце ворвалось в таверну, как грабитель, разбивая вчерашнюю тьму на осколки света, что лежали на пыльных столах, на разлитом пиве, на обнажённых руках авантюристов, смеющихся так громко, будто уже победили смерть. Лили поднялась по скрипучим ступеням, чувствуя, как каждый шаг отзывается в теле — усталость, боль в бедре, сухость во рту, но внутри — ясность. Не спокойствие. Не уверенность. А состояние перед боем: когда дрожь ушла, когда страх ушёл внутрь, стал частью крови. Таверна изменилась — не физически, но по своей сути. Вчера здесь царила гниль, голод и тень. Сейчас — жизнь. Жестокая, дикая, наполненная адреналином и гордостью. У центрального стола — молодёжь: парень с топором на спине, девушка с двумя кинжалами на поясе, третий — в лёгкой кольчуге, с посохом друида. Они пили из одного кубка, кричали, хлопали друг друга по плечам — как братья, ещё не предавшие друг друга. А по краям — те, кто выжил. Бывалые. Один — с лицом, изуродованным ожогами, пил молча, не сводя глаз с Лили. Другой — женщина с перерезанным горлом, говорящая через трубку в шее, — показала ей пальцем на свободный стол у стойки. Без слов. Без улыбки. Как знак, что она всё ещё дышит — и значит, может сесть.
— О, ещё один «герой» проснулся! — крикнул один из молодых, заметив её. — Смотри, Варг, даже платье белое! Как невеста на жертвоприношение!
Смех ударил по ушам. Резкий. Ядовитый. Лили не остановилась. Только сжала пальцы на медальоне. Вчера она бы опустила глаза. Вчера бы дрожала. А сегодня — её кожа напряглась, под ней зашевелился свет, но не вырвался. Удержанный. Направленный. Как клинок в ножнах.
Старик за стойкой кивнул ей — не приветствуя, а констатируя. — Живая. После он исчез во тьме стеллажей и шкафов со свитками и книгами.
Девушка за стойкой была как удар молнии в тишину — резкая, живая, с короткими, тёмными волосами, обрезанными почти под ноль, с лицом, покрытым веснушками и свежим порезом над бровью, будто только что вышла из драки и смеялась во время неё. Она вытирала глиняный кубок тряпкой, испачканной чем-то тёмным — не грязью. Слишком густо. Слишком вязко. Кровь? Возможно. Но она делала это не с отвращением, а с привычкой — как будто чистка кубка после ночи убийств была частью утреннего ритуала. Её глаза — зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошки, — скользнули по Лили с интересом, но не враждебностью. Оценкой. Как будто видела не просто новичка, а что-то большее. Что-то, что ещё не раскрылось.