— Ты та, что ночевала в тринадцатой? — спросила она, не повышая голоса.
Лили не дрогнула. Только кивнула. Девушка усмехнулась — не злобно, а с каким-то странным уважением.
— Хм. Ты не пахнешь пеплом, как большинство здесь.
Она поставила кубок, обошла стойку, подошла ближе. На ней была кожаная куртка без рукавов, обнажающая руки, покрытые татуировками — не узорами, а рунами, двигающимися при каждом движении, как живые. — Меня зовут Ника. Я здесь теперь. Старик ушёл «по делам». А я — остаюсь. Ты, видимо, ждёшь задание?
Лили кивнула.
— Тогда слушай. Тут не раздают милостыню. Здесь дают шанс — один. И если провалишься, никто не будет хоронить. Но если выживешь… — её пальцы, с короткими ногтями, в перстнях из костей, коснулись медальона на груди Лили, слегка, как будто проверяя пульс у металла — тогда, может, и начнёшь быть кем-то. А пока… ты — просто имя на доске. И плоть на рынке.
Задания лежали на деревянной доске, вбитой в стену у стойки — не свитки, не аккуратные карточки, а обломки кожи, пергамента, даже куски человеческой плоти, приколоченные ржавыми гвоздями: каждый лист — крик, замороженный в словах, каждое имя — приговор, ожидающий исполнителя. Лили подошла медленно, чувствуя, как взгляды молодых авантюристов теперь направлены не в её спину, а в эти листы — как хищники, выбирающие, кого съесть первым. На одном — нарисовано лицо мужчины с пустыми глазами: «Найти. Живым. Не для суда. Для разговора». Под ним — цена: пять золотых. На другом — отметка в углу: «Не брать в одиночку». Третье — с запахом гнили, написанное на коже, снятой с мертвеца: «Очистить склеп под канализацией. Стая. Живой не нужен». Ни слова о награде. Только отпечаток пальца в чём-то чёрном. Она замерла у одного — небольшого, на простом пергаменте, но с печатью гильдии, свежей, не тронутой пылью. «Эскорт. Женщина. Город → лагерь беженцев. Два дня. Опасность: Средняя. Награда: 3 золотых, 5 серебряных. Только для тех, кто умеет держать язык за зубами».
Она стояла перед доской, как перед обрывом — пальцы сжаты, дыхание сбито, взгляд скользил по строкам, но не читал, а пытался угадать: где ловушка, где смерть, где путь, который не убьёт её сразу. Пергамент с заданием на эскорт казался самым безобидным — не «искать убийцу», не «вырезать сердце из живого трупа», а просто провести женщину через два дня пути. Но именно это и пугало. Простота здесь не существовала. Каждое «просто» заканчивалось кинжалом в спину, каждое «безопасно» — кровью на дороге. Её пальцы коснулись медальона — холодный металл уже не казался чужим. Он был частью её теперь. Как шрам. Как свет под кожей, пульсирующий в такт сердцу, но не подчиняющийся ему. Она не умела драться. Не умела убивать. Но свет… свет был не просто магией. Это было тело. Боль. Память. То, что вырывалось наружу, когда её жгли, били, наручники сжимали запястья. И сейчас, в этой таверне, полной наёмников, убийц, монстров в человеческой форме — впервые она поняла: ей не нужно оружие. У неё есть огонь. Огонь, который они ещё не видели.
В этот момент Ника подняла голову от кубка, не отводя глаз, будто чувствовала, как что-то в Лили сдвигается — как будто внутри неё что-то щёлкает, как замок, открывающийся после долгих лет запечатания. — Стоишь, как та, что ждёт, когда выбор сделают за неё, — бросила она, не повышая голоса. — Но здесь никто не выберет за тебя. Здесь ты либо берёшь задание — и умираешь, но как сама. Либо стоишь — и умрёшь так, как удобно им.
Она кивнула в сторону молодых авантюристов, которые уже хватали листы, смеясь, как будто шли не на смерть, а на пир. Лили закрыла глаза. Вспомнила храм. Шепот жреца. Нож, вонзающийся в бедро. Крик, который не вышел — только свет, вырвавшийся наружу, сжёгший трёх человек за секунду. Её глаза открылись. Холодные. Решённые.
Они подошли не тихо — шумно, как будто уже владели этим местом, этим днём, этой судьбой. Трое. Молодые. Полные себя, полные надежды, полные той слепой веры, что меч, щит и лук делают человека сильнее. Первый — высокий, с мечом на бедре, в дешёвом кожаном доспехе, выцветшем от солнца, ухмылялся, как будто каждая женщина в таверне уже была его. Второй — коренастый, с щитом на спине и мечом в ножнах, покрытым царапинами, — оглядывал Лили с откровенной оценкой, не скрывая взгляда на её бёдрах, на груди, на шраме, просвечивающем сквозь тонкую ткань платья. Девушка — с луком за спиной, в короткой юбке и сапогах до колен, с косой, перекинутой через плечо, — шла последней. Её глаза — умные, насмешливые — скользнули по карточке на груди Лили, по медальону, по бледной коже, по руке, в которой всё ещё был сжат нож, как будто он мог спасти её здесь. — Ну, что, целительница? — начал первый, ударяя себя в грудь. — Ищешь команду? Мы как раз собираем группу. Задание: «Разведка: убежище гоблинов». За городом. Ты будешь лечить, пока мы режем. Лёгкие деньги. Лёгкие девки после.
— А если не захочет? — вставила лучница, поднимая бровь. — Вон, смотрит, как будто уже видит, чем это кончится.
Лили не ответила. Только стояла. Но её пальцы сжались сильнее — не от страха. От напряжения. Свет под кожей зашевелился, как зверь, почуявший угрозу. Не физическую. Психологическую. Их уверенность. Их насмешки. Их оружие, их тела, их право говорить с ней так, будто она — не человек, а инструмент, тело, трофей.