-тебе нужен посох, либо жезл. - Сера произнесла это не как совет, а как приговор — резко, чётко, с нажимом на каждом слоге, будто вбивала гвоздь в плоть. Сера не отводила глаз, и в её зрачках, вертикальных, как у змеи, отражался не огонь камина, а что-то иное — холодный, древний свет, будто она уже видела, чем станет Лили, если останется голой перед миром. Рен наконец нахмурился, почувствовав смену тона, а Гарр чуть отодвинулся — не из страха, а из инстинкта: когда между двумя женщинами встаёт не слово, а вызов, третий лучше не дышать.
— Ты не пойдёшь в гоблинские норы без опоры, — продолжила Сера, наклоняясь ближе, так, что её дыхание коснулось уха Лили. — Даже если твоя магия — в теле, даже если ты светишься, как проклятый фонарь. Тебе нужен проводник. Иначе, когда придётся лечить… или когда придётся убивать… ты сгоришь изнутри. А мы не будем тащить мёртвую целительницу через лес.
Лили сглотнула. Голос застрял в горле. Она не знала. Не думала. В храме посох не давали — он считался излишеством для сирот, для тех, кто «ещё не заслужил». Её заставляли вызывать свет голыми руками, коленями, лбом — чтобы боль была частью ритуала. Чтобы магия несла страдание.
— Где… — наконец выдавила она. — Где взять?
Сера усмехнулась — не злобно, но с привкусом усталости, как будто объясняла уже сотню раз. — В подвалах. В мусорных ящиках. У мёртвых. У тех, кто не смог удержать. Или… — её пальцы скользнули к поясу, сняли маленький мешочек из ткани, потемневшей от времени и крови. Она бросила его на стол. Он упал с тяжёлым, металлическим звоном.
Она ткнула пальцем в грязное окно таверны, где за пыльной шторой угадывалась улица, уже оживлённая криками торговцев, лязгом металла и вонью пота и навоза — город просыпался не для молитв, а для торговли, обмана и смерти. — Вон там, — сказала Сера, голосом, в котором не было ни тени сомнения. — Конец Грязной улицы. Рядом с бойней. Лавка с вывеской — рука в перчатке, сжимающая кость. Владелец — Карг. Бывший палач. Не торговец. Не учитель. Он не спрашивает, зачем тебе оружие. Он смотрит в глаза — и знает, сколько ты проживёшь с ним в руке. Если он продаст тебе посох… значит, ты пройдёшь первые три дня. Если нет — лучше возвращайся в храм, целительница.
Лили смотрела туда, куда указывала рука. Далеко. Через толпу. Через грязь. Через взгляды, что уже прилипали к ней, как мухи к трупу. — Он не дешёв, — добавил Гарр, наконец вмешавшись. — Посохи там — не для детей. Они… старые. Пропитаны. У каждого — своя память.
— А если у меня нет денег? — тихо спросила Лили.
Сера медленно подняла глаза.
— Тогда придётся предложить что-то другое. Кровь. Службу. Или… — её взгляд скользнул по шраму на бедре Лили — что-то, что они снимут с тебя сами.
Рен фыркнул: — Да ладно вам! У нас задание через два часа!
— А у неё, — Сера бросила в него взгляд, — будет посох — или будет труп. Выбирайте, кто будет лечить вас, когда гоблины вонзят нож в живот.
Она отошла. Лили осталась сидеть.
Они ушли быстро — Рен впереди, с мечом, болтающимся на бедре, как трофей, которого он ещё не заслужил, Гарр — за ним, тяжёлый, как щит, несущий на себе собственную гордыню, а Сера — последней, медленно, будто давая шанс. Шанс, который не повторится. Её шаги не торопились. Она не оглядывалась, но Лили чувствовала — она знает, что стоит за спиной. Знает, что она смотрит. Что решает. А за окном — город. Грязная улица. Крики. Смех. Звон металла. И вдалеке — вывеска. Рука в перчатке. Сжимающая кость. Никаких флагов. Никаких звонков. Только угроза, вплетённая в саму архитектуру этого места. Жизнь здесь не предлагала. Она брала. Вперёд — или назад. Никакого «может быть». Никакого «посмотрим».
Лили поднялась. Не сразу. Сначала — карточка. Потом медальон. Потом нож, спрятанный в складки плаща. Она не взяла свечу. Не взяла остатки хлеба. Только деньги — шесть серебряных монет, оставшиеся после ночи. Этого мало. Она знает. Но у неё есть тело. Шрам. Магия, рвущаяся изнутри. Может, этого хватит. Она вышла из таверны. Солнце ударило в глаза — не ласково, а как плеть. Грязная улица воняла кизяком, кровью и горящим маслом. Люди толкали её, не извинялись. Она шла. Не оглядывалась. За каждым шагом — храм. Пытки. Молчание. А впереди — лавка. И выбор. Не между жизнью и смертью. А между тем, кем она была — и кем станет, когда впервые поднимет посох не для молитвы, а для убийства.
Дверь скрикнула — не просто деревом, а как будто кость вышла из сустава, и Лили вошла в темноту, густую, пропитанную железом, потом и чем-то сухим, как будто в воздухе висели пыль веков, не успевшая осесть со времён первых войн. За прилавком — он. Старик. Не просто с шрамами. Шрамы были не следами, а частью его тела — как кожа, как маска, как доспех. Лицо — перекошенное, рот кривой, один глаз — белый, мёртвый, второй — чёрный, как уголь, впитывающий свет. Его руки — в перчатках из чёрной кожи, но сквозь трещины виднелись шрамы, идущие до костей пальцев, как будто их когда-то расплющили, а потом вновь склеили силой или магией. Он не пошевелился, когда она вошла. Только поднял взгляд. И в этом взгляде не было ни приветствия, ни вражды. Было — узнавание. Как будто ждал её. Давно. Слишком давно.